Медный гусь - Евгений Немец

— Матерь Божья!.. — пораженно выдохнул Васька Лис, глядя на отрубленную голову, Недоля перекрестился.

Рожин обошел поляну по кругу, удостовериться, что они тут одни, у берез задержался, что-то рассматривая, потом вернулся к пике с головой, где собрались все путники.

— Письмо это нам, — сказал толмач, товарищи перевели на него взгляды, ожидая разъяснений. — Воры на кумирню ступили и тем осквернили ее. Да еще и этот, — Рожин кивнул на отрубленную голову, — ленты с берез начал драть, на мелочь покусился. Ему башку и оттяпали. Одним ударом. Кровь под березой. Остальные вогулы залп с той стороны дали, там следы засады остались, а опричь я два пыжа нашел. Так что уцелевшим ворам тикать пришлось. Но крови больше нигде нет: видать, не попали.

— Видишь, Вася, до чего жадность доводит? — невозмутимо спросил Недоля товарища, тот недовольно поморщился.

— Стало быть, воров трое осталось, — заключил сотник. — Вогулы так за нас всех лиходеев перебьют.

— А потом за нас примутся, — вставил Васька Лис. — Ежели б мы воров обогнали, с нас бы некрести и начали.

— Хоть заблудшая душа, да православная, — пробасил пресвитер и отрубленную голову перекрестил, потом подошел ближе, глаза несчастному закрыл. — Схоронить надо, негоже так оставлять…

— Он бы нас хоронить не стал, — мрачно заметил Рожин.

Пресвитер оглянулся на толмача, сказал:

— Камень ты, Алексей, в сердце носишь. Так милость Божью не обретешь.

— А я, владыка, милость Божью не ищу, мне б справедливости хватило.

— Какую ж такую справедливость ты ищешь?

— Простую, человечью. Ты вот готов душегубам грехи отпустить, а вогулов рвешься в преисподнюю своими руками затолкать, — ровно ответил Рожин, и все разом притихли.

— Потому как им, некрестям, там самое место! — рявкнул пресвитер. — Пусть сначала Святое крещение примут, тогда и за них буду грехи замаливать!

— У вогулов воров не бывает, они к ближнему добросердечны всегда и за оружие берутся, только если на них войной идут. А на руках Яшки и иже с ним сколько невинной православной крови?!

— Доброхотство иноверцев — то лукавство, обман и хитрость! — уже орал пресвитер. — Видел я, как они в Софийском соборе стояли, руками уши закрыв, аки аспиды глухие, чтобы слово Божье не слыхать! А камлания их сатанинские?! А бесов легионы нам навстречу кто поднимает?! Яшка, черная душа, творит недоброе, да только он тела убивает, а шаманы вогульские на души наши зарятся! И думай теперь, что страшнее!..

— Будет вам, — спокойно, но твердо прервал спор Мурзинцев. — Стемнеет скоро, возвращаться надо.

Пресвитер сверкнул на сотника глазами, выдернул из-за спины топор, на отрубленную голову указал.

— Схоронить! — рявкнул он и порывисто направился к дальнему краю поляны рубить болванов.

— Васька, Игнат, Прохор, закопайте! — распорядился Мурзинцев и тихо выругался, стрельцы принялись исполнять поручение.

— Почто нарываешься? — устало спросил Мурзинцев Рожина.

Толмач качнул головой, мол, сил терпеть не осталось.

Звонко тюкнул топор пресвитера, Мурзинцев и Рожин одновременно оглянулись. Отец Никон, в кирасе поверх рясы, стоял, широко расставив ноги, и неистово махал топором. Вогульские идолы молча терпели казнь.

— На кой ляд он с нами увязался? — бурчал Васька Лис, ковыряясь саблей в земле. — То болванов жги, то башку вора хорони. Сабля затупится, острить надо будет…

— Ты полегче с болтовней своей скоромной! — прикрикнул на него Мурзинцев. — Она тебя до добра не доведет.

— Лексей, а зачем вогулы волосы с кожей с башки содрали? — спросил Недоля, выгребая руками землю из ямы. — И ладно ведь сработали, не первый раз, видно.

— Вогулы верят, что у мужика пять душ. Человечья душа как раз в волосах обитает, — пояснил Рожин. — Волосы они забирают, чтобы враг к жизни не возродился.

— Человечья? — переспросил Игнат. — Как это?

— Это так, что остальные четыре души — звериные. Остяки и вогулы со зверьем, рыбой и птицей себя на равных держат, братьями и сестрами их называют. А человечья душа одна, и нужна она для того, чтобы после смерти к жизни возродиться.

— Вася, ты понял что-нибудь? — обратился Недоля к товарищу.

— Вогулы в рай не верят, разве неясно? — недовольно буркнул Лис.

— А жить ради чего, ежели рая нету? — подал голос Прохор Пономарев, и стрельцы замолчали, размышляя над тем, что жизнь при таком раскладе и в самом деле теряет смысл.

— Не нужен им рай, — задумчиво произнес Рожин, глядя, как пресвитер топчет ногами последнего поверженного идола. — Им и жизнь — радость и благо.