Путь инквизитора. Том первый, том второй. - Борис Вячеславович Конофальский

— Они ушли?

— Сбежали, но вы одного убили.

Волков их почти не слышал, пол раскачивался под ним, а рука стала настолько слаба, что маленький и легкий стилет удержать не смогла. Он выпал, звякнув об пол.

— Брат Ипполит, — кричал Максимилиан надрывно, — брат Ипполит, сюда беги скорее.

— Что? Тут я, — отвечал ему монах.

Еще какие-то люди что-то говорили, но совсем издалека, из темноты. Их слов кавалер уже разобрать не мог.

⠀⠀

⠀⠀

⠀⠀

Глава 12

⠀⠀

Монах и Максимилиан разговаривали, искали двор лодочника, да в темноте найти не могли. Сыч тоже принимал участие в разговоре, направлял их, но больше ныл и бранился их бестолковости. Боялся, что слепым останется, донимал монаха разговорами о лечебных глазных мазях. Волков подумал сказать ему, что уже видит немного, но не смог. Вернее, говорить не хотелось совсем, как-то тяжко было и за ухом саднило, а вот лоб почти не болел.

Нашли наконец лодочный двор, цепной пес разбудил хозяина.

Тот малость испугался, увидав телегу с ранеными людьми, но потом вместе со своей бабой стал помогать. Принесли тряпок чистых и со всего дома светильники, грели воду, помогали вытаскивать Сыча и кавалера из телеги. Косились на Ёгана. Думали, что мертвец, пока тот не стал буровить что-то в пьяном сне.

А Сыч ныл и причитал, молил Бога, чтобы зрение вернул, пока монах не одернул его:

— Хватит, господин уже прозрел.

— Экселенц, вы правда видите? — с надеждой спрашивал Фриц Ламме.

— Вижу, — сипел кавалер, усаживаясь на табурет.

— Хорошо видите? — не отставал Сыч.

— Оставь господина, — строго сказал брат Ипполит, — он изранен, ему сейчас не до разговоров. Прозрел он, и ты прозреешь.

Монах осветил лицо Волкова, заглянул в глаза и ужаснулся:

— Господи, сохрани, Пречистая Дева.

— Что? — спросил кавалер.

— Красные целиком глаза, белого нету, ни одной кровяной жилы целой нет. Я для вас с Сычом мазь и капли сделаю.

— Когда? — тут же поинтересовался палач.

Но монах его проигнорировал, он осматривал голову кавалера.

— Лоб шить придется? — спросил Волков.

Жена лодочника, опрятная, спокойная баба, теплой водой и тряпкой смывала засохшую кровь с лица и шеи кавалера.

— Лоб пустое, — монах оглядывал его со всех сторон, — он у вас крепкий, два стежка, и все, а вот голову придется шить как следует, у вас ее до черепа разрезали за ухом, от макушки и до шеи.

Теперь кавалер понял, откуда у него столько липкой крови за шиворотом.

Видно, достал один из ударов ножа, что сыпались на него сверху.

— И руки тоже зашивать надобно, — продолжал брат Ипполит. — Тут стежок и тут стежок, все латать придется. И на правой руке, вот тут, надобно. А эти порезы просто смажем.

— Экселенц, как же вас там кромсали-то? — спрашивал Сыч. — Как вас не убили?

Волков этого не знал и ответить не мог, не до похвальбы ему было сейчас. Плохо ему было. Но за него ответил Максимилиан:

— Господин одного из них убил, располосовал от плеча до пуза, а еще и ранил кого-то. Я когда к покоям шел, вся лестница в крови была. И коридор.

— Ишь ты, а я и не помню ничего, — говорил Сыч. — Ведьма нам в глаза порошок дунула, а потом люди пришли, ударили, и все.

— Ведьма? — спросил Максимилиан. — Что за ведьма?

— Так, тихо вы, мешаете мне, — оборвал разговор монах. — Максимилиан, держи светильник вот здесь, чтобы рану видно было. Господин, сейчас я буду волосы вам выбривать за ухом — наверное, больно будет, вы уж крепитесь.

Жена лодочника, он сам и Максимилиан держали светильники, напряженно молчали, Сыч вздыхал, где-то недалеко храпел Ёган, а кавалер с трудом дал согласие:

— Давай, брей. Мне не впервой.

Брат Ипполит приступил.

⠀⠀

Зелье, что дал ему монах, было не снотворным, а черт знает чем. Выпил его кавалер на ночь и не уснул, а перестал существовать. Ни боли не чувствовал, ни снов не видел, не слышал ничего.

Только уже за полдень открыл он глаза, как из омута вынырнул.

В сарае холодно — хоть укрыт Волков был изрядно, а все равно холод его доставал. Полежал немного, прислушиваясь к себе, боли особо нигде не почувствовал. Саднила рана за ухом, да рука правая малость побаливала. Ничего особенного. Позвал хрипло:

— Есть кто?

Тут же вылез снизу Сыч, заглянул к нему в телегу:

— Очнулись, экселенц? Хорошо. А то лежите словно покойник, не дышите даже. Я уж вас и позову, и пошумлю, а вам все ничего.

Волков с ужасом глядел на Фрица Ламме, вернее — на его глаза. Те впрямь были ужасны: без белков, зрачок словно в крови плавал, а по краям и на ресницах каплями желтело что-то — то ли гной, то ли еще дрянь какая.

— У меня что, такие же глаза, как у тебя? — спросил кавалер.

— Красные, экселенц, у вас глаза, но, видать, не такие, как у меня, я-то ближе к этой твари стоял, мне оно, конечно, больше зелья досталось.

— А желтое на глазах что?

— А, ну то монах мазь сделал, сказал мазать, я и вам помажу.

Сыч буквально нависал над Волковым, и тот сказал:

— Уйди, смотреть на тебя страшно.

— Да уж, красоты во мне мало, — Фриц Ламме даже улыбнулся. — Зато живы, экселенц.

— Помоги подняться.

— Давайте.

Кавалер стал вылезать из телеги, Сыч ему помогал. Тут сразу и рука правая заныла. Волков глянул на нее. Глубокий порез возле мизинца. Монах сшил его одним стежком, но рана покраснела, а рука чуть припухла. То было нехорошо. А еще, как он встал, голова заболела как-то сразу.

— Где монах? — спросил кавалер.

— На рынок с Ёганом поехали травы покупать. Он сказал, что вас мутить станет и голова будет болеть. Лекарства вам потребуются.

Мутить Волкова не мутило, и хотя ему не хотелось есть, он произнес: