Путь инквизитора. Том первый, том второй. - Борис Вячеславович Конофальский

— Узнал, господа, узнал. Чего вы меня сюда тащили, я бы там вам все сказал.

— А купца этого узнал? — продолжал Сыч, кивая на Ёгана.

— Вот его не узнал. Вас узнал, вас разве забудешь, а этого господина не узнаю.

— Шлюха одна вчера его зельем опоила. Грудастая такая, с ним сидела.

— Ах, вы про шалаву Вильму. Была вчера, сидела с кем-то, знаю ее, часто у нас бывает.

— А фамилия ее как?

— Да кто ж у них, у шлюх, фамилии спрашивает? Ее все так и зовут: шалава Вильма.

— Она с Гансом Хигелем в банде?

— Не знаю, Ганс Спесивый с ней часто бывает, а вот в банде ли они или просто милуются, не скажу. Не знаю того.

— А где Ганс живет, знаешь?

— Нет, господа, клянусь, не знаю.

— И про Вильму, конечно, не знаешь? — не верил Сыч.

— Про Вильму знаю, — вдруг сообщил трактирщик.

— Да? И где же? — Фриц обрадовался.

— В приюте живет, у святой.

— Что за святая? Что за приют?

— Есть у нас приют, прецептория ордена святой Евгении. Вроде как послушницы там живут, а как монахинями становятся или постригут их, или как там у них положено, так их в орден переводят, в монастырь куда-то. А пока это вроде приюта для непутевых баб.

— Что за бабы непутевые? — интересовался Сыч.

— Ну, девки порченые, которых родители из дома за распутство выперли, или женки от мужей беглые. Блаженные разные, все туда собираются, вот Вильма там и живет.

— А что там за святая? — спросил кавалер.

— Старуха одна, что приют в стародавние времена основала, сама уже не ходит, лежит лежмя, а все ее за святую почитают. Народ прет к ней за благословениями, а она и не говорит уже, только глазами зыркает, а к ней все равно идут. Чтоб хоть руку поцеловать или даже просто увидеть.

— Месяц назад у тебя в трактире останавливался купец с того берега, звали его Якоб Ферье. Помнишь такого? — спросил кавалер.

— Господа хорошие, да откуда же, у меня таких проходимцев дюжина в день останавливается, и с того берега, и с этого, и что на лодках приплыли, и что на телегах приехали, город-то людный, разве всех упомнишь? — причитал Руммер.

— Не помнишь, значит? — переспросил Волков.

— Господи, да откуда, — продолжал трактирщик. — У меня голова кругом изо дня в день, кого тут упомнишь?

Слушал его кавалер и мало ему верил, скользкий был тип этот Езеф Руммер.

Неужто они так много тут купцов режут, что и упомнить не могут, сколько их было и откуда они. Нет, не вызывал он доверия у Волкова. А уж Сыча провести этот прощелыга и вовсе не мог. Сыч смотрел на трактирщика с ехидной улыбкой.

— Врет он, знает он, где Ганса искать, — на ухо Сычу сказал кавалер, — режь его, пока не скажет.

— Резать-то оно конечно… Да вот я что подумал. — Фриц Ламме помолчал. — А может, съездим в приют, поглядим, вдруг там она, вдруг повезет нам и застанем. А этого резать всегда успеем, куда он денется.

Как всегда, Сыч был прав. Волков глянул на Максимилиана:

— Лошади?

— Не расседлывал, господин.

— Так, где твой приют, говоришь? — спросил Сыч у трактирщика.

⠀

⠀⠀

⠀⠀

Глава 13

⠀⠀

— Отворяйте, — орал он.

В двери распахнулось малое окошко, такое малое, только чтобы лицо и было видно, и из него заговорил мужичок:

— Чего вы? Матушка почивает, принимать и благословлять не будет сегодня. Ступайте.

— Отворяй, говорю, кавалер Фолькоф желают поглядеть на ваш приют и поговорить с вашей главной, — продолжал Сыч.

— Говорю же, почивает она, приходите к вечеру. — Мужичок попытался закрыть окошко, да Волков засунул в него руку и схватил упрямца за одежду.

— Отворяй, не нужна мне твоя матушка, — грубо сказал он, — отворяй, или через забор перелезем и кости тебе поломаем.

— Не велено, — блеял мужик, пытаясь вырваться.

А рука у кавалера была слаба еще и порезана вся, не удержал он его. Мужичок вырвался и напутствовал их с достоинством:

— Не балуй. Говорю, не велено, так идите с Богом.

⠀⠀

…Кавалер глянул на Сыча, кивнул головой: давай.

Тот понял, позвал Максимилиана:

— Подсоби-ка.

— Чего вы удумали? — Привратник через окошко пытался увидеть, что там делают эти люди.

— Сейчас-сейчас, — обещал ему Сыч, — сейчас узнаешь, что мы тут удумали, когда кости твои хрустеть будут.

— Открывай по-хорошему, последний раз прошу. — Волков был строг, но спокоен.

И мужик вдруг согласился:

— Открываю, супостаты вы.

Лязгнул засов, Максимилиан толкнул тяжелую дверь, вошел и грубо отпихнул мужика с прохода, шедший за ним следом Сыч поднес привратнику к носу кулак.

— Я тебе… — пообещал он.

— Да чего вы? — бубнил мужик.

— Кто таков? — грубо спросил Фриц Ламме. — А?

— Михель Кнофф я.

— Привратник?

— И привратник, и истопник, и дворник тут.

А Волков шел в дом, Максимилиан спешил за ним. Они поднялись на пару ступеней, отворили дверь и вошли в большую залу. Тут был камин нетопленый с печкой, окна под потолком стекленые, длинный, чистый, свежескобленный стол, за которым две молодые женщины в одинаковых платьях и чепцах лущили фасоль и с удивлением уставились на вошедших мужчин.

Привратник Михель Кнофф семенил за Волковым и говорил просяще:

— Господин, не надобно вам сюда, тут приют бабий, тут мужчинам недозволено. Тут, почитай, монастырь.

Кавалер остановился, глянул на него и спросил:

— Кто тут старший?

— Так то матушка, но она скорбна болезнью, а ей помогает благочестивая Анхен. Она тут все дела и ведет.

— И где она? — спросил кавалер.

И тут что-то изменилось вокруг. Словно света больше стало, или тепла в прохладном зале прибавилось, или солнце вышло и греет и светит на всех. И услышал кавалер за своей спиной красивый женский голос:

— Здесь я, добрый господин.

Он обернулся и увидал прекрасную, по-настоящему