Морская тайна - Михаил Константинович Розенфельд

врать, в который это было раз. Прибыли мы в Лондон, отдали якоря, и, получив увольнение, я первый сошел на берег. Сел я в омнибус и покатил в город. Автомобили тогда были редкостью даже у англичан, а из порта ходили конные омнибусы. За пять пенсов можно было отлично устроиться на крыше — катись и оглядывай всех с птичьего полета! Сошел я на главной улице, выбрал достойное заведение, глотнул пару черного пива, потребовал еще кварту и призадумался. Что делать, чем заняться? Было только два часа дня, а надо сказать, что Лондон — скучнейший город. В воскресенье, когда все свободны и никто не работает, все театры и рестораны закрыты, а на улицах и в садах, как в церкви, поют псалмы. Никому не советую попадать в Лондон в воскресенье или в субботу вечером. Однажды, не зная английских обычаев, я остановился у одного театра. Вижу — громадные рекламы во всю стену. Купил дорогой билет в партер, сижу и жду, когда поднимется занавес. Но в театре не торопились. На сцену вышел аккуратный старичок во фраке и принялся что-то говорить. Я набрался терпения и слушаю. Жду: вот-вот он кончит, начнется представление, старичок снимет фрак и начнет показывать фокусы. Но прошло полчаса, час, — старик все говорит и говорит, и машет рукой, и завывает, а один раз даже всплакнул. Оглядываюсь назад, и что же: женщины вынули платки и тоже плачут, плачут навзрыд!

«Мисс, — наклоняюсь я к соседке и, показывая ей руками, спрашиваю: — когда начнется представление?»

Она высморкалась, посмотрела на меня и сунула мне в руки книжку с крестом на переплете. Ничего не понимаю. Рычу от злости, но жду. Два часа говорил старичок, потом все разом поднялись, пропели псалом и разошлись. С тех пор я опасаюсь ходить в театры, даже если на афишах нарисованы блондинки. Самое верное дело — цирк. Но цирк открывается вечером; как же убить время? Сидеть в портерной, бункероваться?

По правде говоря, я никогда не зашибал, как иные наши моряки, поэтому у меня всегда водилась копейка, и плавал я только на знаменитых судах. Был я всегда человек с разбором и следил за своей репутацией. Итак, покончив с пивом, я вышел на улицу, намереваясь взять курс на цирк, и вдруг, не знаю с чего, в голову мне пришла мысль повеселиться так, чтобы на всю жизнь осталось в памяти, да и другие чтоб знали. Прежде всего вам нужно знать, что капитан «Варяга», на котором я плавал тогда матросом первого класса, был свирепейший дьявол. Конечно, такого матроса, как Бакута, характер капитана не касался, но мне пришла в голову затея проучить грубияна и утереть ему нос. Задумано — сделано. Оглядываюсь по сторонам и полным ходом несусь в лучший магазин. Швейцар, хозяин и продавщицы — все сразу поняли, кто к ним пришел. Ви́ра бумажник на прилавок: «Плиз, что у вас есть самого замечательного? Свистать всех наверх!» Скомандовал и сел в кресло.

Бакута показал, как он величественно откинулся в кресле, и продолжал:

— В одну секунду продавщицы — как полагается, все невиданные красавицы — снимают с меня сапоги, натягивают своими ручками разноцветные шелковые носочки, меряют ботиночки. А я сижу и только поеживаюсь. Через полчаса, когда я вышел из магазина, никто бы не узнал во мне Ивана Бакуты! Был на мне лучший фрак, какой только был в Лондоне, крахмальная манишка, на голове цилиндр, на руках белые лайковые перчатки, на ногах лакированные корочки. Приобрел я еще для смеху трость с серебряной собачьей мордой и свистнул фаэтон. На полных парах, дымя сигарой, мчусь в порт. Кучер у меня в зеленой ливрее, в цилиндре, с высоченным бичом, лошади первоклассные — королевский выезд! В чем другом, а в лошадях я понимаю толк… И вот таким манером я подкатываю к нашему судну, для важности медленно сползаю с подушек, нарочно медленно вынимаю бумажник, даю кучеру на-чай так, чтобы помнил и знал, что такое русский моряк. Расплачиваюсь, а сам уже вижу, как вахтенный бежит в капитанскую каюту. Нахлобучиваю на самые глаза цилиндр и слышу, как выскочил капитан и кричит во всю глотку: «Боцман, парадный трап!» Загремел парадный трап. Я взмахиваю тросточкой и поднимаюсь на судно. Капитан бежит навстречу, отдает честь, подхватывает меня под локотки и ведет наверх.

«Ваше сиятельство, — суетится он и не знает, как величать меня, — как я счастлив… С кем имею честь?..»

Не говоря ни слова, поворачиваюсь и шагаю в кубрик.

Капитан забегает вперед, удерживает, показывает на салон.

«Не туда изволите. Разрешите представиться… Простите, не ждали, извините, милостивый государь!..»

Он мне руку, а я спиной, и все шагаю в кубрик.

«Куда вы? Пожалуйте в кают-компанию. Изволите ошибаться, ваше сиятельство!..»

Я — нуль внимания, сгребаю в кубрик и — хлоп на свою койку.

Капитан обмер. Не теряя времени, я, будто мне жарко от всей этой одежды, швыряю цилиндр и скидываю фрак.

«Бакута!» ревет капитан и… лишается чувств.

— Слыхал? — в восторге захохотал боцман, склоняясь над потрясенным Мурашевым. — Вот что откалывал Бакута в отчаянные свои года!

— Ну и травит же человек! — изумленно крикнул кто-то в толпе слушателей. — Как бог на скрипке!

— А как же капитан тебя не узнал? — спросил Другой.

— Клянусь жизнью! — воскликнул кочегар Вишняков. — Повесьте меня на клотике, если я не слышал этой истории по крайней мере шестьсот раз. Во всех портах все старые моряки рассказывают ее. Слово в слово…

Бакута возмущенно поднял голову, — он уже готов был обрушиться на дерзкого кочегара, но вдруг, одумавшись, сбросил с колен шпагат и восторженно подхватил:

— Иначе и быть не может! Разумеется, на всех морях рассказывают эту историю. Теперь сами видите! — обведя матросов гордым взглядом, воскликнул он. — На всех морях знают Ивана Бакуту!

Теперь уже боцмана никто не мог бы остановить, и он тотчас начал бы новый рассказ, если бы внезапно кто-то не прошептал:

— Леонард Карлович идет!

Моментально наступила тишина.

По левому борту, направляясь к корме, заложив руки за спину и немного сгорбившись, приближался капитан парохода. Бакута замолчал, переменился в лице и с удивительным для его веса проворством вскочил с каната. Вытянувшись во весь рост и задрав голову, он, точно рапортуя, прокричал:

— Доброе утро, Леонард Карлович! Честь имею поздравить с погодой!

Потом, грозно насупив брови, повернулся к матросам и взревел:

— Что за