Колокола судьбы - Богдан Сушинский

Огромное, густо засаженное деревьями кладбище находилось за селом, на возвышенности, и подойти к нему, даже сейчас, днем, было не так уж трудно.

По рассказам старика, у которого он прятался, Крамарчук знал, что расстрелянные, в одной могиле с которыми оказалась Мария Кристич, были похоронены как бы вне кладбища. Их могила оказалась за нешироким рвом, которым оно было очерчено, почти у самой опушки леса. Поэтому найти её не составило особого труда.

Выглядела могила неухоженной, холм на ней местами осел. Но всё же с краю, со стороны леса, уже стоял наспех сбитый из неотесанных веток, неуклюжий крест, на макушке которого кто-то пригвоздил пустую консервную банку, оставив в ней огарок свечи. Тут же, у холма, лежала колода, очевидно, заменявшая скамейку.

Погребенные здесь люди считались врагами рейха, и каждый, кто пытался ухаживать за их общей могилой, тоже рисковал. Вот почему и крест был несуразным, и колоду положили за кустами, чтобы те, кто мог оказаться на кладбище, не видели сидящего на ней.

— Здесь она и лежит, Мария наша… — тихо проговорил Крамарчук, первым подходя к могиле. — Здесь… Кто бы мог нагадать ей такое там, в замурованном доте?

Беркут, увидев на глазах его слезы, тоже почувствовал, что горло сдавило спазмом, и он еле-еле сдерживается. Чтобы хоть как-то пересилить себя, Андрей дотянулся до креста, глубже всадил его в землю, подравнял и, достав зажигалку, зажег огарок свечи.

— Мы здесь. Мы пришли к тебе… — почти шепотом проговорил Николай, присев у могилы и подравнивая руками холм. — Прости ты нас, ради Бога. Виноваты мы перед тобой. Не смогли, сестра, не сумели… Здесь мы, возле тебя…

— Помолчи, Николай, ради всех святых, помолчи… — почти простонал Андрей, опустившись на колоду.

Он снял шапку, закрыл лицо руками, и Крамарчук понял, что нужно было дать командиру подойти сюда одному. Однако уйти, вот так взять и вернуться в лес, он тоже не мог.

Стараясь не обращать внимания на капитана, Крамарчук принялся вскапывать немецким штыком землю рядом с могилой и подсыпать холм. Но и сам не заметил, как снова начал «беседовать» с Марией, только уже совсем тихо, что-то приговаривая, о чем-то каясь и жалея, обещая, проклиная и клянясь…

А Беркут все это время сидел, опустив голову, и ему вспоминались то первая встреча с Марией в соседнем доте (она попала туда вместе с подругой, и комендант 201‑го приехал, чтобы увезти ее к себе), то их поездка на мотоцикле после боя у моста. А еще Мария вдруг виделась ему лежащей на камне, такой, какой запомнил ее, когда выбрались из дота (он почему-то часто вспоминал ее такой, лежащей на камне, в изодранной юбке), или спящей на лесной лежанке, возле взорванного дота комбата.

Возродила память и ее нежный шепот в ту, первую ночь, когда он навестил ее в селе, в ночь их, как выразилась тогда Мария, «запретной партизанской любви»… Однако этого воспоминания Андрей как-то сразу застыдился: можно ли вспоминать такое, сидя у могилы? Наверное, это уже на грани святотатства.

Вспоминая все это, Беркут готов был казнить себя за то, что так редко виделся с Марией, так мало и скупо ласкал ее, так неумело оберегал, а главное — не сумел уберечь, спасти. А ведь мог бы что-нибудь придумать, мог! Ну, хотя бы переправить куда-нибудь подальше от этих мест, где ее никто не знал, никто не слышал о доте. Но что поделаешь? Из боя — в бой, из рейда — в рейд. Иногда совершенно забывая, что где-то совсем рядом ждет та, единственная женщина, которая любит его и которую страстно любит он сам, огрубевший, очерствевший на войне солдат!

Как же постыдно он боялся своих чувств, как неохотно раскрывал их, даже пытаясь ласкать Марию; как стеснялся их, считая, что чувства эти не достойны уживаться рядом с жестоким солдатским мужеством. Очерствевший от войны и крови мужик!..

Неподалеку, за кустами, кто-то натужно закашлял, но, погруженный в свои мысли, капитан не придал этому никакого значения. И лишь когда грудной, натужный кашель повторился, поднял голову и вопросительно посмотрел на Крамарчука. Тот неслышно, по-кошачьи метнулся к кустам, раздвинул ветки и беззвучно позвал Андрея, показывая пальцем куда-то в сторону кладбища. А когда Беркут, точно так же осторожно ступая, приблизился к нему, прошептал:

— Полицай. С повязкой на рукаве. Грехи отмаливает, дьяк некрещеный.

— Один?

— Кажется, один.

Беркут сделал несколько шагов в сторону, туда, где кусты расступались, образуя просвет. Но под ногами треснула ветка, и когда он выглянул, то увидел прямо перед собой человека в зеленовато-серой немецкой шинели с поднятым воротником и заброшенной за спину винтовкой.

Заметив перед собой вооруженного немецким автоматом человека в гражданском ватнике, полицай попробовал сорвать через голову ремень винтовки, но Беркут успел переметнуться через ров и оказался буквально в двух шагах от полицая.

— Стоять! Руки!

Полицай прекратил дергать застрявший где-то за воротом шинели ремень винтовки и, жалостливо глядя то на Беркута, то на подошедшего с другой стороны кустарника Крамарчука, поднял вверх дрожащие руки.

— Вы?… Вы партизаны?

— Нет, ангелы небесные. Беркут перед тобой. Слышал о таком? — грубо просветил его Крамарчук.

— Господи, прости и помилуй, — пролепетал полицай, глядя на могилу с еще не почерневшим крестом, проведать которую он пришел. Ему еще не было и тридцати, но голова совершенно седая. А через весь лоб, почти от виска до виска, — багровый шрам. — Я тут вот… пришел. Мне бы хоть попрощаться…