Зеркало Рубенса - Елена Селестин

Мориц Оранский взял документы в руки. На лице прославленного полководца отразился почти детский испуг – и это было так странно, что Жербье на миг стало жалко штатгальтера. Еще Жербье почувствовал, что Оранский не хочет видеть его – чужого человека, который узнал слишком много об Анне Саксонской. Для Оранского было невыносимо сознавать, что кто-то, кроме него самого, знает о позоре и унизительной смерти его матери в подземелье, на цепи, среди нечистот, где принцесса – безумная, грязная – провела последние недели.

Жербье продолжил доклад:

– В семье Рубенса, вернее, в его доме, и сейчас живет слуга, который знал и ее светлость Анну Саксонскую… и Марию Пейпелинкс, мать художника. Он служит Рубенсу с рождения.

– Ты допросил его? – Оранский не выпускал из рук единственную реликвию: обрывок письма своей матери Яну Рубенсу, крутил его и поглаживал края свитка.

– Как я могу допросить слугу Рубенса, ваша светлость? Они могут вызвать стражу, меня изобьют, а у вас могут быть новые неприятности с Брюсселем.

– Ну, побеседовал с ним хотя бы? Или кто-то другой, кто там на тебя работает?

– Есть молодая кухарка, но она тупая, как бревно. А этого старого слугу, который всех знал, зовут Йохан Бетс, в доме его называют Птибодэ…

– Птибодэ? «Маленький осел» по-французски?! Глупость какая.

– Рубенс так зовет его с детства. Этот человек очень предан их семье, вряд ли он станет трепаться о матери художника или о той, кто на самом деле была его матерью…

– Любой человек, Жербье, ради денег или спасения своей жизни начнет говорить. Запомни и подумай, что ты должен предпринять.

Жербье чувствовал, что штатгальтер больше всего на свете сейчас хочет остаться наедине с обрывком письма – единственной вещью, сохранившей след руки его матери, след ее слез…

– А теперь, Жербье, ступай вон. И выясни, что знает этот Птибодэ. Этот осел.

– И что мне, снова в Антверпен? Ваша светлость? Что мне делать?

– Вон. Погоди!

Оранский помолчал, а когда вновь заговорил, ему трудно было подбирать слова:

– Скажи, Жербье… аббат Скалья допускает, что моя мать… рожала от Яна Рубенса… тоже? Что этот художник – ее сын, а подлинный год его рождения скрывается? Меня интересует, что говорил об этом опытный хитрюга аббат? Вы наверняка обсуждали это?

– Нет, ваша светлость. Аббат считает, что родства между вами быть не может, – соврал Жербье, глядя в глаза правителя. – Он думает, что Ян Рубенс, вступив в сговор с Вильгельмом Оранским, простите, с вашим отцом! – просто обманул и предал принцессу Анну Саксонскую…

Оставшись один, Мориц Оранский глотнул вина из бокала, стоящего на столе, и взял в руки письмо.

Половина строчек стерлась, в других он с трудом разбирал слова, но то, что удалось прочесть, дышало нежностью, которой он был лишен в детстве. Мориц с четырех лет воспитывался у матери отца, графини Юлианы Нассау-Дилленбург. Его бабка вырастила семнадцать детей, у нее были десятки внуков, для которых она устроила школу, куда сама пригласила преподавателей, лучших ученых из университетов. Графиня составила программу обучения и следила за ее выполнением. Мориц Оранский вырос, окруженный множеством чужих людей. Его учили, что главное – все делать по расписанию, каждый день изучать науки, тренироваться с оружием и лошадьми, думать только об обязанностях. О матери с Морицем никто не говорил, отца – Вильгельма Оранского Молчаливого – до своих семнадцати лет он видел редко, иногда – всего раз в год. Но об отце ему всегда напоминали: чуть ли не каждый день повторяли, что его отец – воин и герой, истинный правитель, он воюет, дабы спасти подданных! Но о матери… По коротким фразам, по взглядам и недомолвкам Мориц чувствовал: ни строгая бабка Юлиана, ни другие родственники ни за что не скажут о его матери хороших слов. А слушать о ней дурное он не желал. Он смутно помнил, как мать его целовала, играла с ним, мелодично смеялась… а потом никто его больше не целовал и не ласкал. И еще он помнил статного человека рядом с матерью, который сажал его, совсем малыша, к себе в седло, улыбался… глаза у него, как казалось маленькому Морицу, не были добрыми. Но именно этому человеку были предназначены нежные беззащитные строки, написанные полвека назад…

– Ты погубил мою несчастную мать, Ян Рубенс. Это ты виноват, что она умерла! Там!

Оранский снова и снова представлял принцессу со всклокоченными волосами в подвале Дрезденского замка, громко всхлипывал, плакал некрасиво, по-детски размазывая слезы кулаками.

– Ненавижу, ненавижу тебя, сволочь!

И вдруг позвал:

– Мама!