В погоне за искусством - Мартин Гейфорд

Утайшань во время нашего визита вполне соответствовала этим двум эпитетам. В зиме были свои плюсы. Как я понял, в более теплое время года здесь, невзирая на удаленность этого места, скапливается множество автобусов с туристами. Но сейчас мы были практически одни. Это было великолепно, но вскоре выяснилось, что поездка не обойдется без неприятностей.

На первый ужин в Утайшани к столу был подан жутковатый с виду «монгольский хот-пот» – котелок с бульоном и большим количеством костей. На следующее утро один из сопровождающих нашей группы не вышел из номера. Прошли сутки, прежде чем он появился на людях, бледный, на нетвердых ногах. Я-то успел в самолете по пути из Парижа изучить раздел путеводителя о здоровье и безопасности и поэтому придирчиво выбирал блюда, которые во время трапез выставлялись на вращающемся подносе.

После этого инцидента я сел на диету, состоявшую в основном из вареного риса и овощей на пару. Кроме того, становилось всё труднее в точности выяснить, что нам предлагалось съесть. Нас сопровождал довольно приятный человек средних лет, который называл себя профессором французской литературы в Пекинском университете, но корреспондент Le Figaro в разговоре с глазу на глаз настаивал, что это, несомненно, агент тайной полиции.

Какова бы ни была его профессия, вскоре стало ясно, что чем дальше мы углублялись в провинцию, тем меньше он понимал собеседников. Однажды, когда я был его соседом по столу, нам подали блюдо с аппетитными на вид овощами и каким-то белым мясом. Я спросил, какое это мясо, и он, допросив с пристрастием официанта, сказал, что курица. Я положил немного на тарелку. Но он засомневался в своем ответе и после дополнительной беседы с персоналом пересмотрел суждение в пользу лягушки. Впрочем, после третьего тура переговоров было решено, что это «что-то вроде улитки, живущей в здешних реках».

К этому мясу я не притронулся, вспомнив раздел путеводителя о токсинах и микроорганизмах в китайских водоемах. Позже Майкл Гловер подслушал разговор наших французских товарищей, которые сокрушались, что у англосаксов налицо недостаток гастрономической joie de vivre. Возможно, они были правы. Я начал терять вес.

С высот Утайшаня мы спустились на автобусе, останавливаясь время от времени, чтобы осмотреть великолепные памятники, в том числе и храм Наньшань, построенный в период династии Тан (в 782 году), – это самый древний деревянный храм, сохранившийся в Китае. И наконец мы пересекли долину Желтой реки, чтобы потом совершить перелет в Шанхай.

И там, в отличном Шанхайском музее древнего искусства, я впервые увидел большую коллекцию классической китайской живописи. Я об этих картинах много читал и даже о них беседовал. Скульптор Аниш Капур упоминал их в источниках своего вдохновения; поэтесса Кэтлин Рейн полагала, что китайские художники эпохи Сун были, возможно, лучшими в мире пейзажистами, – мнение, с которым я готов согласиться. Но увидеть эти картины непросто. Их лучшие коллекции, которые мне еще предстоит увидеть, находятся на Тайване и в Канзас-Сити.

ГОРЫ ХУАНШАНЬ,

МОРЕ ТУМАНА

Кита

Китайские мыслители еще очень задолго до Альберта Эйнштейна были убеждены, что вещество и энергия едины. Я узнал об этом, когда, мучаясь от смены часовых поясов, читал книжки в отелях. Мудрецы считали, что всё есть проявление божественной энергии ци. Буквально это слово обозначает воздух, воду или дыхание: это жизненная сила, движущая миром.

Я различал проявление ци в каждом движении кисти на мастерски выполненных китайских картинах, которых в музее было очень много. Ци видна в каждом заостренном бамбуковом листе и членении ствола на средневековом свитке. Каждый след кисти буквально вибрирует энергией. И даже скалы, вокруг которых растет бамбук, пульсируют в медленном каменном ритме, созданном наклонными широкими мазками.

Китайские картины часто монохромны, широкий спектр форм и текстур передается за счет различного качества чернил и разных техник работы с кистью. Говорят, что у эскимосов существует пятьдесят обозначений для снега; у китайских авторов, писавших об искусстве, в свою очередь, существует целый словарь для обозначения следов кисти. Один автор эпохи Мин описал шесть приемов для рисования скал и двадцать семь способов изображения листьев; сюда входят мазки сухой кистью, мазки влажной кистью и даже так называемый мазок «торцом топора», то есть – боковой стороной кисти. К сожалению, в европейских языках нет подобного изобилия терминов, и это одна из причин, почему так трудно детально описывать живопись и графику.

В соответствии с древним текстом ученого-конфуцианца Сюнь-цзы, родившегося около 310 года до н. э., существует иерархия ци. Такие элементы, как вода и огонь, имеют ци, но не имеют жизни. У растений есть и ци, и жизнь, но нет понимания. У птиц и животных есть и то, и другое, и третье, но нет «знания о достойном», то есть моральных представлений о том, как должно вести себя и организовывать свой мир. Последнее присуще только человеку.

На картине Густая зелень, покрывающая весенние горы (1449), приписываемой художнику по имени Дай Цзинь, пейзаж утопает в клубящемся тумане, который, видимо, поднимается снизу, из долины. Ученый человек, опирающийся на палку, и его слуга идут мимо искривленных сосен. Художнику удалось точно передать, как сосны растут, как остры их иголки и бугриста кора. Две маленькие фигурки, наверное, направляются выше, к другим горным склонам; нам вечером тоже предстояло устремиться вверх – лететь на самолете в Хуаншань.

По-китайски «совершить паломничество» – это, в буквальном переводе, «отдать дань уважения горам». Я узнал, что один правитель V века до нашей эры прославился тем, что каждые пять лет посещал четыре вершины на границах своего царства и на каждой совершал жертвоприношение. Как считают китайцы, всё стремится к слиянию, совсем как клубы тумана в горах. Почитание высот в ранних верованиях незаметно перешло в такое же отношение к ним в даосизме и до сих пор сохраняется в китайской версии буддизма.

Хорошим объяснением, почему горы так почитают, может быть особенное духовное чувство, которое испытываешь на высоте, ведь, в конце концов, горы чтут не только на Дальнем Востоке. Моисей взошел на гору Синай, чтобы высечь Скрижали Завета. В эпоху романтизма европейцы поднимались на вершины Альп и чувствовали, что они ближе к Богу. Древние китайцы верили, что некие мудрецы, почти бессмертные, обитают в священных горах, доживая до фантастического возраста – до восьмисот – благодаря своей близости к небу.

Древние китайцы также полагали, что на высотах можно наблюдать постоянное становление мира (ровно так же, как в меньшем масштабе его можно проследить в