Ночной нарушитель - Валерий Дмитриевич Поволяев

Тетя Дина отрицательно покачала головой:

– Нет-нет и еще раз нет. Коряков это не примет.

– Почему? Кошек иногда зовут Таблетками.

– Но Таблетка – все-таки не Анальгии, Ленок, и не Пурген с Панадолом. Сложно, непонятно. Незнающий человек вообще будет думать, что котенка назвали неприличным словом. Давай что-нибудь еще, Ленок.

– Может, что-нибудь цветочное?

– Он же – тигровой породы… Обидится.

– А если назвать его Биллом? Как Клинтона.

– Слишком просто, да и наш котенок умнее Клинтона. И умнее этого американского ковбоя… Как его?

– Рейгана?

– Нет.

– Буша?

– Во!

– Может, его Бушем назвать?

– Оскорбится, хотя по звучанию уже теплее, уже ближе, но очень уж Буш неприятный и неумный…

– А если назвать Джорджем?

– Уж лучше Жорой.

– Жорка, Жора, Жорик, Жоржик… Этакий одесский хулиган конца двадцатых годов.

– Одесса от нас далеко, Ленок, Владивосток ближе. И главное – понятнее.

– Жориков во Владивостоке тоже много. Пальцев у ребят всей заставы, неверное, не хватит, чтобы сосчитать.

– Не хватит, верно, – согласилась с Леной тетя Дина. – Ну и что… – она махнула обреченно рукой. – Предлагаю выпить еще немного шампанского.

– А почему шепотом?

– Словно в анекдоте, ты верно подметила, мы с тобой как две заговорщицы, Ленок.

– И хорошо, тетя Дина. С вами я готова быть в заговоре против кого угодно…

Тетя Дина вновь налила шампанского.

За стенами старого здания продолжала беситься, выть пурга, твердый, как речной песок, снег врубался в окна, пробовал выдавить стекла, но стекла были вставлены прочно, ветер хрипел бессильно, ярился, сдувал с сугробов целые копны и взмывал вверх в поисках одиноких людей, на которых можно было бы отвести душу, смять их. Таких людей было мало, сердитый ветродуй злился, хрипел и вновь уносился на высоту…

Муторно было людям в эту ночь, в такую погоду. Многие не спали, маялись, стонали, особенно тяжело было старикам; несмотря на Новый год и украшенные сверкучими игрушками елки, настроения праздничного не было. Выпив шампанского, Лена погладила котенка по жесткой шерсти.

– Так что, тетя Дина, назовем котенка Жоржем? Не слишком ли это блатное имя?

Тетя Дина зацепила ложкой сациви из большой тарелки, с удовольствием проглотила.

– Вкусно!

– Вкусно, – подтвердила Лена.

– Хоть и не годится саму себя хвалить, а… – Тетя Дина широко раскинула руки, поклонилась Лене: – Правда, Ленок?

Та ничего не поняла, но тем не менее, ответила:

– Правда.

Тетя Дина посмотрела на часы и с трудом подавила в себе невольный вздох:

– Когда же мужики наши вернутся?

1 января. Станция Гродеково. 3 час. 55 мин. ночи

Ветер вновь поддел Верникова под спину, приподнял его над облизанной твердью снега и поволок. Верников попробовал раскинуть руки и ноги крестом, но сделал себе хуже: болью пробило правую ногу, из глаз полетели искры. Он застонал.

Ветер напрягся, по воздуху перенес Верникова через небольшую дорожку – он вспомнил, что летом на обочине этой дорожки рабочие со станции разбивали красочные цветочные клумбы, на самой большой из них, центральной, смонтировали цветочные часы, – его пронесло как раз над часами и пятой точкой всадило в большой, с двумя горбами, похожий на верблюда сугроб.

Ветер поддел старика снова, пробуя выковырнуть его из горбатого сугроба, но Верников сидел прочно, будто старый, укрепленный несколькими пломбами зуб, рядом с собою он увидел обломок березового ствола и поспешно ухватился за него обеими руками. Ухватился мертво – не оторвать.

Березку эту полчаса назад легко переломил ветер, отделил макушку от корня, макушку также переломил в двух местах и уволок на свалку. Тем более что до свалки этой было рукой подать – она начиналась за крайним домом. Верников сам иногда пользовался ею и носил всякий мусор, сваливал в общую кучу.

В лицо ему влепился целый снежный заряд, забил нозд-ри, рот, глаза ледяным крошевом. Верников закричал от боли, но вместо крика услышал какое-то задавленное коровье мычание, смешанное с хрипом – ветер лишил его голоса.

Вот что бывает, когда человек пытается уничтожить свое прошлое. Прошлое всегда восстает против этого…

Пурга – штука серьезная, она всегда была серьезной, особенно на севере. Стоит только отъехать верст сорок-пятьдесят от Хабаровска, как начинаются такие глухие леса, что кажется – мир состоит только из этих лесов, и если наука пороется в глухих чащобах потщательнее, то найдет такое количество невиданных зверей, что просвещенный мир рот распахнет от изумления.

Пурга обычно поднимается на земле разными ведьминскими силами, бывали случаи, когда человек в пургу замерзал насмерть в трех шагах от своего дома, только у одного Верникова таких случаев на памяти не менее семи. Кто-то водит заблудившегося человека; какая-то неведомая сила кружит голову, мутит мозги, выдавливает из него последние тепло, запечатывает снегом рот, ослепляет и оглушает, и обессиленный человек в конце концов валится в снег, всаживается лицом в какую-нибудь наледь и умирает.

Такое может случиться и с Верниковым.

Протестуя против этого, он помотал головой:

– Не-е-е-ет!

Ветер снова попытался отодрать его от снега, от березового обломка, на который можно было насадиться, как на «мягкую турецкую мебель» (так в пору расцвета Порты турки называли колы, очень любили сажать на эту «мебель» русских казаков), но Верников держался мертво, мотал головой, выплевывал изо рта какие-то невнятные слова, сукровицу, скользкие красные ледышки и сипел протестующе:

– Не-е-ет!..

Ветер опять попробовал подсунуться под сухое старческое тело, приподнял его над снегом, но не тут-то было – Верников крепко держался за березовый обломок.

1 января. Контрольно-следовая полоса. 3 час. 59 мин. ночи

Коряков спешил – понимал, что от быстроты его действий зависит многое. Но, с другой стороны, может, нарушитель уже задохнулся, и вся суета лейтенанта – мертвому припарка.

Но попытка не пытка, надо использовать все шансы, которые у него есть. Выбравшись из колодца на поверхность, он устало растянулся на земле и прохрипел:

– Есть!

– Есть? Нарушитель? – не поверил Лебеденко, присел над лейтенантом, прикрыл своим телом от ветра.

– Он самый.

– Как же он туда попал?

– По глупости. – Коряков перевернулся на живот, кряхтя, поднялся на четвереньки – так устал. Но пока они не сдадут нарушителя в комендатуру, об усталости лучше не думать. – Нужна вторая веревка, давай, Петро Батькович, запасную веревку.

Лебеденко – человек запасливый, как, собственно, и сам лейтенант, считающий, что запас карман не трет и, выходя на «сработку», всегда берет с собой какой-нибудь запасной конец.

Опытные контрактники тоже так действуют. Без веревки на поиск выходят только мокрогубые ленивые салаги, да те, кто служит в ровной, как стол, степи.

Лебеденко быстро отцепил от пояса веревку, тщательно спетленную кольцами и, чтобы она не рассыпалась, перехваченную поперек липучкой, протянул лейтенанту.

– Здесь двадцать метров. Хватит?

– Хватит. – Коряков отер лицо и вновь по пояс опустился в провал. – Рация работает?

– Нет. Глухо – мы в дыре. Сплошной свист и визг. Пурга.

– У меня тоже свист и визг. Без помощи нам будет трудно.

– Ничего, сдюжим, товарищ лейтенант.

– Все. Я пошел!

– С Богом!

Лейтенант развязал веревку, один конец прикрепил себе к поясу, второй бросил напарнику.

– Вытравливай равномерно обе веревки, и эту и мою.

– Есть вытравливать обе веревки, – по-флотски четко отозвался