Подлодка - Лотар-Гюнтер Буххайм

Я вспоминаю правило большого пальца: регулировочные емкости определяют смещение лодки вверх или вниз под водой, а дифферентные емкости управляют ее наклоном.

После ужина я, уставший как собака, как можно скорее забираюсь на свою койку.

Бог свидетель, что моряков, вместе с которыми я обитаю в одной каюте, нисколько не смущает мое присутствие. Когда я улегся на койке, они, не обращая на меня никакого внимания, с увлечением вернулись к обсуждению самой животрепещущей темы. Очевидно, стоит мне задернуть за собой занавеску, и я перестаю существовать для них. Мне вспомнился курс зоологии: животные, которых я изучал, постепенно привыкали ко мне.

День начался с Пилигрима и Вихманна, засыпаю я под Френссена и Зейтлера. Похоже, их сексуальные фантазии не имеют границ. Я дорого бы дал, чтобы узнать, происходило ли с ними в действительности все то, о чем они повествуют. Неужели они на самом деле такие заслуженные ветераны публичных домов, какими стараются казаться? Впрочем, в это нетрудно поверить.

Помощник боцмана Зейтлер — выходец с севера Германии. Его бледное, невинное лицо с редкой порослью бороды никак не вяжется ни с грязными высказываниями, ни со сложением штангиста. Говорят, он первоклассный моряк, никогда не впадает в уныние. Он стоит вахту в первой смене. Сдается мне, командир больше полагается на него, нежели на первого вахтенного офицера.

Помощник механика-дизелиста Френссен — плотно сложенный парень, от которого всегда за версту несет надменной самоуверенностью. Неуверенность никогда не бороздила его лоб своими морщинами.

Френссен родился в Коттбусе. Ему нравится выглядеть вызывающе; вылитый отпетый бандит-циник с Дикого Запада из третьеразрядного ковбойского фильма. Мрачный взгляд сощуренных глаз он, наверное, отрабатывал перед зеркалом. Вряд ли кочегары дизелей Арио и Саблонски, дежурящие вместе с ним, наслаждаются его обществом. Ему не больше двадцати двух лет. Его койка находится прямо подо мной.

Сквозь полузадернутую занавеску я слышу:

— Здесь воняет, как в свинарнике.

— А ты что ожидал — ароматы борделя?

Вздохи и зевки.

— Так ты сделал это?

— Говорю же тебе!

Некоторое время доносятся лишь жующие звуки.

— Ты просто завидуешь потому, что у тебя встает только палец.

— Да пошел ты! Все, что ты делаешь своим членом, я могу проделать лучше своим пальцем.

— Да уж! Все, кто из Коттбуса, делают это большим пальцем на ноге!

До меня долетают звуки работающей помпы, раздается душераздирающее зевание, подобное реву органа, затем вздохи.

— В любом случае нам сейчас ебля не светит. Этим сейчас занимается кто-то другой, обрабатывая и твою малышку в том числе.

— Какое тонкое замечание! Тебе надо предложить свою крошечную, но светлую голову, в Генеральный штаб. Им нужны люди вроде тебя, чтобы втыкать флажки в карту.

— А тебе следовало бы закупорить ее дырку пробкой до твоего возвращения, чтобы избежать риска нажить себе пиздобратьев.

Стук тарелок, шарканье сапог.

Занавеска над моей койкой выгибается внутрь. Кто-то протискивается между столом и койками по правому борту. Потом я снова слышу голоса.

— После такого отпуска, как в последний раз, небольшая передышка не повредит. Один воздушный налет за другим. Здесь, внизу, сравнительно спокойно.

— Скрести лучше пальцы!

— Уже невозможно спокойно перепихнуться. Даже днем в гавани.

Следующие слова проясняют сказанное:

— Представляешь, у них там в саду есть что-то вроде летнего домика. Софа, ящик со льдом — в общем, все что нужно. Но только приступаешь к делу, как начинают выть гребаные сирены, и член не выдерживает нервную нагрузку. И конец всему удовольствию!

Четверг.

Шестой день в море. Утром, перед завтраком, я стою на мостике рядом с командиром.

Небо затянуто бирюзовыми батиковыми облаками, связанными прозрачными прожилками. Там и тут сквозь них светится красноватое небо. Фон медленно светлеет, облака отчетливее выделяются на голубом. С восточной стороны неба разливается красное сияние, пробивающееся через каждый разрыв в облаках. Постепенно свечение блекнет, как будто лампы гасят одну за другой. Краски смягчаются, солнце встало за облачной завесой.

— Сегодня приятное море! — говорит командир.

При смене вахты мне кажется, что я вижу новые лица.

— Ни разу не встречал его раньше, — произношу я, завидев еще одного незнакомца, появляющегося из башенного люка.

— Пятьдесят человек — это много, — замечает Старик. — Иногда я сам узнаю не всех членов своей команды. Некоторые из них — настоящие таланты по части маскировки, абсолютно неузнаваемые, особенно когда избавляются от своих романтических бородок. После возвращения в порт, когда они, побрившись, выходят на вахту, спрашиваю себя, как я решился выйти в море с таким детским садом. Они ведь просто дети, которых оторвали от их матерей… Я часто прошу: Боже, сделай так, чтобы в новостях и в газетах показывали только лодки, возвращающиеся из похода с бородатой командой. Не надо фотографий уходящих в море лодок. Разве что в расчете на чувства противника.

Как всегда, Старик, озадачив меня, дает мне немного времени обдумать, что он хотел сказать своими словами.

— Томми покраснели бы со стыда, если бы им довелось увидеть, кто превращает их жизнь в ад: детсадовцы с несколькими гитлерюгендовцами в качестве офицеров. Я чувствую себя древним стариком среди этих мальчишек. Это просто крестовый поход детей. ^[22]

Старик преобразился: я никогда не видел его таким прежде. Он бывал недовольным, но при этом оставался погруженным в себя, задумчивым, флегматичным. И вдруг он заговорил открыто — делая паузы, по своей привычке, но не прерываясь.

Вещи, наконец-то, обрели в лодке свои постоянные места. Рундук с картами больше не загораживает проход, и не приходится скакать вокруг него, пригибая голову. Члены команды перестали смотреть на мир заплывшими глазами. Лодка зажила по четкому ритму, жизнь на корабле вошла в привычное русло — настоящее блаженство по сравнению с первыми днями. И все равно мне кажется, что лишь тонкий мостик соединяет меня с реальностью. Как будто я нахожусь в трансе. Шок, который я испытал, впервые столкнувшись с нагромождением труб, манометров, разнообразных механизмов, клапанов, наконец прошел. Теперь я знаю, к какой емкости идет та или иная труба, и даже какими клапанами ее можно перекрыть. Маховики, рычаги и переплетенные кабели сложились в понятную мне систему, и я начинаю испытывать уважение по отношению к этому миру машин, слаженно работающих вместе для решения практических задач. Но все же осталось еще много такого, что я могу воспринимать не иначе, как с изумлением, как настоящее чудо.