Путь инквизитора. Том первый, том второй. - Борис Вячеславович Конофальский

так по солдатскому обычаю лили его себе в шлемы. А у рыбака купили хороших рыб, совсем свежих, принесли и стали на костре их печь. К полудню сходили еще раз к дороге, купили хлеба. Обед вышел неплох, хоть соли не было и пиво быстро закончилось. А потом ветер поутих и тепло стало. Волкова разморило на солнце, он и задремал. Спал он хорошо, уже сумерки накрыли реку, и снова стало свежо. Кавалер проснулся и увидел, как стражники и Сыч доедали рыбу. Фриц Ламме тут же заверил, что господину хороший кусок оставили, но поесть он не успел, сверху скатился сержант и зачем-то шепотом сказал:

— Кавалер, свет в лачуге.

Они с Сычом и сержантом поднялись на вершину холма и присмотрелись.

— Ну вот, — Сыч был доволен, — говорил же, что вернется он к ночи.

Волков прекрасно видел, как в сгущающихся сумерках там, внизу, у реки, в небольшом окошке маленького домика горел огонек.

— Теперь не упустить его надобно.

— Да уж, второй раз он не вернется так скоро, — соглашался Фриц Ламме. — Значит, не упустим.

Пока съехали с холма да добрались до хутора, ночь настала такая темная, что хоть глаз выколи. Похолодало опять, с реки потянуло сыростью, а Сыч не торопился, все хотел сделать наверняка, чтобы не ошибиться, чтобы Иштван не ушел. Ходил сам вокруг хутора, приглядывался да прислушивался. Расставил стражников, к дороге одного, а к лодкам аж двух. Волкова и Максимилиана оставил верховыми на дворе, если лодочник побежит, а в дом пошел с сержантом. Тут же послышалась возня, ругань и грохот, свет погас в окне. Тогда кавалер и оруженосец спешились и пошли в дом, мало ли, подсобить придется. Но помощь их не понадобилась, только сержант пропыхтел из темноты:

— Свету, свету дайте. Не вижу, где вязать.

Максимилиан тут же нашел что-то, запалил. В лачуге стало светло. Тяжело дыша и матерясь, Сыч и сержант все-таки скрутили человеку руки.

— Ух и крепок, подлец, — тяжело отдувался Фриц Ламме. — Еле стреножили.

Они подняли человека с пола, тот был невысок, но плечист, чернявый, лет к сорока уже. Глаза карие, острые. Сам смотрит на кавалера и тут же думает, зачем его взяли.

— Это не Ганс? — с надежей спросил Волков.

— Нет, — отвечал сержант, — это Иштван Лодочник, тоже вор, но не Ганс.

Тем временем Максимилиан разжег лампу и из угла лачуги, из-под старых одеял, вытащил девчонку лет четырнадцати, одетую скудно и в плохой обуви. Стояла она спокойно и даже вроде не была напугана, щурилась от лампы и смотрела на кавалера.

— Так, — сказал Сыч, глядя на нее, — ну а ты кто? Никак дочь его?

— Нет, — отвечала девочка, немного стесняясь оттого, что столько больших и серьезных мужчин смотрят на нее, — я будто жена его, только еще не венчанная. Господин мой говорил, что к Пасхе венчаемся и стану настоящей женой.

Иштван молчал, все еще дышал тяжело после борьбы.

— А лет-то тебе сколько? — поинтересовался кавалер.

— Вам-то что за дело? — грубо спросил Иштван.

И тут же от Сыча получил тяжеленный удар в брюхо, под правое ребро, и тот ему еще приговаривал:

— Когда экселенц тебя спросит, тогда и говорить будешь, а пока жену твою спрашивают — ты молчишь? Понял?

У Иштвана ноги подкосились после удара, сержант едва удержал его, а Волков продолжил:

— Ну? Так сколько тебе годков?

— Того никто не знает, господин, — отвечала девочка, косясь на несчастного своего «мужа». — Благочестивая Анхен сказывала, что мне, наверное, четырнадцать. Пусть так и будет.

— Благочестивая Анхен? — удивился кавалер. — Так ты что, из приюта?

— Из приюта, господин, из приюта, — кивала девочка.

— А тут как оказалась?

— На Рождество приехала в приют госпожа Рутт и просила для хорошего человека жену помоложе, так благочестивая Анхен меня и предложила. Я с Рождества тут и живу.

Волков взял ее за подбородок, повернул к свету. Разглядел синяк.

— А муж твой бьет тебя?

— Нет, не бьет, господин мой добр ко мне, но иногда учит, когда я ленюсь или нерасторопна, учит, чтобы я хорошей женой ему была.

— А звать тебя как?

— Греттель, господин.

— Что ж, Греттель, поехали в город, — сказал Волков, — я там тебя еще поспрашиваю.

Девочку посадили в телегу, туда же кинули Иштвана, и по самой темноте двинулись обратно в город. Но долго ехать не смогли, ночь была совсем темной, остановились на ночлег в первом попавшемся трактире. Благополучно дождались рассвета и по первой росе продолжили путь в Хоккенхайм, прибыв в город уже к завтраку.

⠀⠀

⠀⠀

⠀⠀

Глава 18

⠀⠀

олков доехал до «Георга Четвертого», помылся и переоделся — после двух дней в седле одежда конюшней воняла, и приказал завтрак подавать. Иштвана он отправил в тюрьму, а юную жену его решил в подвал не сажать. Не за что. И деть ее было некуда, потому взял он ее к себе. На кухне покормили ее, и, пока сам завтракал, расспрашивал девочку про Вильму и Ганса. Оказалось, что Ганс у них был, а потом приехал человек, которого она не знала, и сказал, что им уходить нужно. Ганс сел на коня и уехал, а они с Иштваном поехали сети проверили и на острове посидели, а как темнеть стало, так домой вернулись. Холодно на острове еще было. А Вильму она знала плохо. Только слышала о ней всякое. Но зато неплохо знала госпожу Рутт, та часто в приют приходила.

— А за что же тебя эта госпожа Рутт Иштвану отдала? — спрашивал Волков, ломая красивой вилкой пирог с ревенем под горячим сыром.

Греттель все глазенками по сторонам зыркала, впервой она в таких богатых покоях находилась, все тут ей было в диковинку.

— А? За что?.. Да не ведаю я за что. Благочестивая Анхен сказала, что матушка святая наша меня на замужество благословила. И все. Знаю, что еще госпожа Рутт господину моему дала окромя меня серебра двадцать талеров. Он мне их показывал и обещал платье новое мне справить.

Кавалер это запомнил.

⠀⠀

Когда Волков и Ёган приехали в тюрьму, Иштван Лодочник уже висел на дыбе. Но не сильно мучился, до земли еще ногами доставал. Сыч пока не злобствовал. Только разговаривал с ним о том о сем, о его жизни воровской. Тут же был сержант и два стражника. Один из стражников услужливо поставил табурет перед Волковым. Тот сел и спросил:

— Ну что, говорит?

— Говорит, — сообщил Сыч, — но куда Ганс подался, не знает. И где