Обреченность - Сергей Герман

Граф Ритберг не говорил по-русски. Кононов знал лишь несколько немецких слов. Но они понимали друг друга, изъясняясь на какой-то мешанине из русско-немецких слов, жестов и мимики.

Пополнение набирали из военнопленных, которые сотнями и тысячами умирали от дистрофии и дизентерии в близлежащих лагерях Могилева, Гомеля, Борисова, Невеля, Лепеля, Витебска, Смоленска и Орши.

Первое время на встречу с новобранцами Иван Никитич приезжал сам. Он видел перед собой страшно голодных людей, потерявших всякую надежду. Кости, обтянутые серой, обветренной кожей. Обросшие и завшивленные, одетые в грязные, прожженные шинели, замызганные и выцветшие гимнастерки с белесыми разводами от пота, стояли они перед ним, преданные государством и командованием, брошенные на произвол судьбы. И только от него зависело, умрут они сегодня или будут жить. Он всего лишь пообещал этим солдатам, превратившимся в живые скелеты, надежду. Предложил нормальный солдатский паек, чистое белье и человеческое отношение, и многие согласились одеть немецкий мундир.

Пусть их осудит тот, кто сможет!

Кононову пришлось просмотреть сотни личных дел, учетных карточек и опросных листов пленных. Из личного опыта и рассказов военнопленных он знал, что у каждого из них был свой путь в неволю. Многие сражались до последнего патрона и подняли руки лишь тогда, когда стало понятно, что не отбиться и не уйти. Кого-то захватили раненым или контуженным. Некоторые из них так и не вступили в бой, не сделали ни одного выстрела во врага, не увидели ни одного немца. Но страшное слово – «окружение» – парализовало волю. Устав плутать по лесам, бояться каждого шороха и отчаявшись выйти к своим, они сами шли к месту расположения немецких частей и сдавались в плен. Иногда какой-нибудь повар или связист вермахта брал в плен целую группу бойцов Красной армии.

Были и перебежчики. Одни из них переходили на сторону врага по идейным соображениям, другие от безысходности, от усталости, от невозможности терпеть дальше. Были и те, кто просто струсил и бросил оружие в минуту опасности.

В свой эскадрон Кононов старался брать тех, кто сражался. Предпочтение отдавал казакам. Знал, что несломленная, уцелевшая часть казачества так и не приняла советской власти и их было легче убедить в необходимости борьбы против Сталина.

Брал и тех, кто перешел линию фронта добровольно. Перелистывая личные дела, он вдруг наталкивался на человека, который был ему интересен. Но случалось такое, что у этого человека уже не было веры никому, ни своим командирам, ни немцам, ни Кононову. Была лишь обида на причиненное ему зло. И нужно было эту обиду переплавить в ярость, затмевающую сознание. В лютую ненависть и неутоленное желание отомстить всем – Сталину, Гитлеру, самому себе. Кононов знал, что такие солдаты будут страшны на войне, потому что чувство сострадания и жалости уже покинуло их. За такими он приезжал в лагерь по нескольку раз, пока не получал согласия вступить в эскадрон. Кононов садился среди пленных бойцов, доставал портсигар с сигаретами, потом еще и ординарца посылал за табаком. Раздавал курево в жадные, нетерпеливые руки. Рассказывал о себе, о причинах перехода к немцам. На жадные расспросы: как там на фронте, скоро ли конец войне, он рассказывал об успехах германских войск, говорил, что судьба Красной армии уже предрешена, не сегодня завтра Гитлер будет в Москве.

И обязательно кто-нибудь спрашивал:

– А когда Сталин будет менять нас на немецких пленных?

Горько усмехаясь, Кононов отвечал:

– А вы, мои родные, для этого усатого гада уже не свои. Не слыхали, что он сказал? Те, кто в плену, все предатели. Он даже своего старшего сына не захотел спасти из плена. Его жену посадил как жену предателя.

На возмущенный ропот пленных спрашивал:

– А чего вы возмущаетесь? Кто вы для Сталина? Всего лишь пушечное мясо, которое он готов положить под гусеницы немецких танков, лишь бы не допустить падения своего строя. Я помню Сталина, когда он приезжал к нам в академию. Еще тогда он говорил: «Жизнь солдата – казенное имущество и принадлежит государству». Так что вас, мои милые, всех уже списали как испорченное и утерянное имущество.

Пленные молчали, переваривая услышанное. Потом начинались вопросы, связанные с будущей послевоенной жизнью.

– А как насчет колхозов, товарищ командир? Ликвидируют их немцы после победы или оставят?

– Уже… дорогие мои! Уже! На днях из Берлина получено разрешение о создание на Кубани автономного казачьего района, в котором после ухода немецких войск будет восстановлено казачье самоуправление. Разрешена ликвидация колхозов и переход к частному землевладению. Казакам гарантируется полная свобода в культурной и религиозной жизни. После войны казачьи районы будут преобразованы в атаман-губернаторства. Такое же разрешение скоро будет и для донцов.

А вы, если хотите воевать за другую жизнь с оружием в руках, а не подыхать в грязи как бездомные собаки, тогда становитесь рядом со мной и моими боевыми друзьями. Но беру пока не всех. Нужны казаки. Или те, кто уже воевал, умеет сидеть в седле и обращаться с лошадью. Лошадь – это не велосипед. Ее надо кормить, поить, прятать во время боя.

Тем, кого Кононов брал к себе, он приказывал встать налево. Тем, кого оставлял в лагере, – направо. Одному из пленных он отказывал трижды. А тот снова и снова становился в строй. Пытаясь изменить внешний вид, набрасывал на себя чужую шинель, натягивал на глаза пилотку.

Майор Кононов видел его хитрости, молча и сдержанно посмеивался из-под усов. Потом спросил:

– Казак?

– Так точно, казак.

– А ну-ка лезь на лошадь!

После плена у казака нет сил, руки-ноги дрожат. Но он заходит с левой стороны, успокаивая лошадь, похлопывает ее по шее. Пытается закинуть ногу. Повисает на стремени.

– Ах ты, бисов сын! Валух ты, а не казак. Трам-там, тара-рам!

Худшего оскорбления для казака не придумаешь. Поднатужился, влез. Гордо сел в седле, подбоченился.

– Молодец. Теперь вижу, что ты донец, чистых кровей… Казачура! Правда, чуток приморенный, жидковатый, – майор сощурился при этих словах. – Но ничего. Оклемаешься. Харч у нас подходящий. Главное – чтоб порода казачья была! – Открутил крышку с походной фляжки, протянул подчиненному. – Ну-ка, глотни из батькиной баклажки!

* * *

К середине ноября у Кононова было уже больше двухсот сабель.

В эскадроне были не только казаки, но были украинцы и русские, несколько немцев колонистов и даже один грек. Когда в лагерях вызывали казаков, то таковыми записывались и ставропольцы, и нижегородцы, и плохо говорившие по-русски чуваши. Никакой собственной ущербности они по этому поводу не чувствовали. Казаки на родовые корни не обращали никакого внимания.

Отношения в батальоне были абсолютно боевые – товарищеские, истинно казачьи. Это понятно – по извечной казачьей традиции человек, попавший в казачье войско, уже становился законным казаком. Многие из них потом храбро воевали. Шла война. Как говорили донцы – «на войне синичке и ворона сестричка».