Холодное блюдо - Крейг Джонсон

К тому времени, как я вернулся в начало прохода, Дэйв уже ждал меня.

У него было умное лицо, обрамленное очками в металлической оправе, которые подчеркивали его бледные глаза. Он был похож на сову-баскетболиста в расстегнутой рубашке. Дэйв родился в Миссури и умел говорить непринужденно-деловито, что всегда мне нравилось. А еще он умел держать рот на замке.

– Тебе нужна винтовка?

– Нет, мне хватает. – Я бросил взгляд на парня, облокотившегося на прилавок.

– Мэтт, помоги разгрузить поставку, хорошо? – Тот ушел. – Что-то серьезное?

– Может быть. – И я обрисовал ситуацию без имен, мотивов и точных данных.

– Шарпс?

– Или что-то подобное?..

Дэйв сжал подбородок рукой и посмотрел на свою стену с ружьями и винтовками.

– У нас есть несколько копий.

– Итальянских?

– Да.

– Pedersoli? – Мне захотелось выпендриться.

Дэйв отпустил подбородок и поправил очки на носу.

– Вообще-то, так и есть.

Мы пошли по проходу, и Дэйв открыл замок на конце цепи. Я ждал, что винтовки так и посыплются.

– Это старые Pedersoli, как раз после того, как купили «Гарретт». – Я глубокомысленно закивал. – Вряд ли они стали выпускать что-то новое.

Я еще немного покивал. Забавно быть экспертом по итальянским винтовкам, в чем-то конкретном. Дэйв протянул мне винтовку. Она походила на оружие Омара размером и весом, но на этом сходство заканчивалось. Металл ствола был искусственного мутно-синего старинного цвета, а ручка казалась твердой и пластиковой. Несправедливо было сравнивать это с музейным экспонатом, из которого я стрелял утром, но иначе никак.

Я поставил курок на предохранительный взвод и открыл затвор, как будто внутри были гильзы и надо было аккуратнее обращаться с ударником. Удивительно, чему можно научиться, если общаться с Омаром. Винтовка была хорошей, но совсем не такой, какую я видел утром.

– Какая у нее точность стрельбы?

– Довольно хорошая.

Я приложил узкий приклад к моему синяку на плече. Он идеально вписывался. Я поднял ствол в сторону окна и представил себе буйвола, который сидит за столиком на улице и попивает кьянти.

– Четыреста шестьдесят метров?

– Боже, нет.

– Не дойдет? – опустил я винтовку.

– Дойдет, но точность явно пострадает. Особенно у копий.

– Их много купили? – Я отдал ему оружие.

– Не то чтобы.

– Можешь сказать, кто их купил?

Дэйв медленно выдохнул, вытягивая губы.

– Я могу кого-то вспомнить, но лучше дойти до компьютера и распечатать список.

– Отлично. – Он снова закрыл замок, и я пошел за ним к компьютеру у прилавка. – А настоящие ты продавал?

– Нет.

– Сколько стоит хорошая 45–70?

– Примерно столько же, сколько отпуск в Тоскане, – снова выдохнул Дэйв.

– А как насчет патронов… их ты много продал?

– Кто знает?

– Можешь найти?

– Это займет больше времени.

Я многого просил и знал это.

– Мне это очень поможет.

– Ничего, если я отдам все завтра? – Дэйв потянулся и включил принтер.

– Да, все хорошо.

Какое-то время он наблюдал за тем, как принтер прожевывает бумагу, потом вытащил лист и отдал мне, не опуская на него взгляд.

– Ты не хочешь посмотреть? – спросил его я.

– Это не мое дело.

Я сложил лист вдвое и протянул руку.

– Спасибо, Дэйв.

Руби сказала, что надвигается холодный фронт, и к утру должно было выпасть более десяти сантиметров белого вещества. Я бросил куртку на пассажирское сиденье. Если хорошая погода скоро закончится, надо наслаждаться ею, пока есть возможность. Я завел Пулю, опустил окно и положил руку на дверь. Приятно расставить локти пошире.

Компьютер винить нельзя – наверное, он выдал три имени в алфавитном порядке. И первым был Брайан Конналли-Терк.

6

В 1939 году мама попросила Люциана Конналли подмести крыльцо пыльного дома на ранчо. Он отказался, и когда у него спросили, что он собирается делать, тот ответил: «Уеду в Китай». Так он и сделал.

Люциан не любил семью.

Окончив армейскую летную школу в Калифорнии, он сразу же присоединился к Американской группе добровольцев, состоящей из ста военных не призывных пилотов США, которые служили наемниками и оснащали китайские националистические военно-воздушные силы. Политическое рвение Люциана подкреплялось обещанными китайцами зарплатой в 750$ в месяц и премией в 500$ сверху за каждый сбитый японский самолет. Люциан понял, что в этом деле у него талант, и к 6 августа 1941 года, когда он покинул Китай, у него накопилось целое состояние. Чуть больше года спустя он вернулся к Тихому океану на авианосце «Хорнет», разбомбил Токио на огромном B-25, упал в Желтое море, был схвачен японцами и приговорен к пожизненному заключению.

Люциан не любил японцев.

На стене частной комнаты № 32 в доме престарелых Дюрана висел пожелтевший от солнца, разлагающийся круг в причудливой золотой рамке. Под зернистой фотографией пяти мужчин в летной форме и затейливым шрифтом был перевод: «Жестокие, бесчеловечные, зверские американские пилоты во время решительного вторжения на священную территорию Империи 18 апреля 1942 года сбросили зажигательные средства и бомбы на гражданские больницы, школы и частные дома и обстреляли школьников. Они были схвачены, преданы суду и строго наказаны в соответствии с военным законодательством». Двоих из пяти вывели на улицу сразу после мнимого судебного разбирательства и казнили на месте; оставшихся троих ждали сорок месяцев пыток и голода. Люциан был самым низким, в центре, с дерзким выражением лица и широкой улыбкой.

После войны Люциан вернулся в Вайоминг, а потом – в округ Абсарока. Его быстро назначили шерифом, потому что круче не было никого в четырех ближайших штатах. И он доказал это, когда в середине пятидесятых баски-контрабандисты чуть ли не взорвали его правую ногу.

Люциан не любил басков.

Он обвязал вокруг взорванной ноги ремень от M1903, которую держал на заднем сиденье своего «Нэша», и сам доехал 50 километров до Дюран из Джик-Крик-Хилл. Ноги́ он лишился.

Люциан не любил хирургов.

Говорят, той ночью ему спасла жизнь минусовая температура, но я знал правду. Почти четверть века он посвятил войне, и в Вайоминге его все боялись. Проще говоря, Люциан был самым высокопоставленным сотрудником правоохранительных органов в отставке во всей стране.

– Как твой заместитель, все с такими же большими сиськами?

А еще он был ужасным извращенцем.

Я поднял голову, не убирая руки со слона.

– Люциан…

– Я просто спросил.

Это была его любимая тактика – удивить и сбить с мысли. Возможно, именно поэтому я не выигрывал у него в шахматы с