Птица солнца - Уилбур Смит

– Вы знали, что все это печатается в типографии вашего Института, доктор?

Вопросы продолжались бесконечно, я устал, был смущен, даже начал противоречить себе. Я напомнил о ранах на голове, о следах веревок на руках и ногах, но вопросы не кончались. Голова у меня болела и была точно ватой набита.

– Вы узнаете это, доктор?

Автоматический пистолет, патроны.

– Да! – закричал я. – Такой пистолет приставляли к моей голове, к моему животу!

– Знаете ли вы, что это оружие ввозилось в ящиках якобы с книгами, отправленными в Институт?

– Получая разрешение на полет «дакоты», доктор, вы заявили…

– На меня напали после телефонного разговора. Сколько можно объяснять, черт возьми!

– Вы знали Магебу двенадцать лет. Он был вашим протеже, доктор.

– Вы хотите нас убедить, что Магеба ни разу не искал к вам подхода? Не обсуждал с вами вопросы политики?

– Я не один из них! Клянусь… – Я вспомнил кровь, брызнувшую на крышу кабины, вспомнил удар металлической рукояткой по черепу, плевок в волосах. – Вы должны мне поверить. Боже, пожалуйста! – Думаю, я потерял сознание: все потемнело, и я рухнул на стул.

В себя я пришел в больничной палате, на чистых хрустящих простынях… у кровати сидел Лорен Стервесант.

– Ло, слава богу! – Я чуть не задохнулся от облегчения. Лорен здесь, и теперь все будет в порядке.

Он без улыбки наклонился вперед – красивое, холодное и суровое лицо будто выковано из бронзы.

– Тебя считают членом банды. Якобы ты все организовал, используя Институт как штаб-квартиру террористической организации. – Я смотрел на него, а он безжалостно продолжал: – Если ты предал меня и нашу страну, если перешел к нашим врагам, не жди от меня милосердия.

– И ты туда же, Ло. Этого я не вынесу.

– Это правда?

– Нет. – Я покачал головой. – Нет! Нет! – Внезапно у меня полились слезы, я дрожал, как ребенок. Ло наклонился вперед и крепко схватил меня за плечи.

– Ладно, Бен. – Он говорил с бесконечной нежностью и жалостью. – Ладно, партнер. Я все улажу. Все позади, Бен.

Лорен не позволил мне вернуться в мою холостяцкую квартиру при Институте, и я поселился в гостевых апартаментах в Клайн Шуур, резиденции Стервесантов.

В первую же ночь Лорен разбудил меня. Мне привиделся кошмар – кровь и насмешливые черные лица. Лорен был в пижаме, золотые локоны встрепаны спросонок. Он сидел рядом с моей кроватью, и мы разговаривали о том, что уже сделали и что еще предстоит сделать, пока я наконец не уснул спокойно.

Я провел в Клайн Шуур десять праздных идиллических дней, меня баловала Хилари, вокруг барахтались дети; я был защищен от жадной до новостей прессы, от реалий и тревог внешнего мира. Синяки сошли, царапины зажили, и я обнаружил, что мне все труднее находить что-нибудь новое в ответ на детские крики: «Расскажи!» Они хором выкрикивали ударные фразы и поправляли меня в подробностях. Пора было возвращаться к жизни.

На неприятном, занявшем целый день, открытом судебном заседании я рассказывал о похищении, потом отвечал на вопросы журналистов со всего света. А потом Лорен отвез меня на самолете на север, в Лунный город.

По пути я поделился с ним своим замыслом поискать карьер – и кладбище древних.

Когда он улыбнулся и сказал: «Вот это тигр! Давай, парень, вперед – раскопай все до дна!» – я понял, что в моих словах слишком много энтузиазма и эмоций. Я вспомнил, как Ксаи подражал солнечной птице, и плотно прижал руки к коленям.

В Лунном городе меня встретили как героя: тут за моими приключениями следили по радио. Открыли ящик пива «Виндхук», расселись вокруг костра, и я рассказал все заново.

– Этот Тимоти… он всегда вызывал у меня странное чувство. – Задним числом Салли проявила редкостную прозорливость. – Я все собиралась тебе сказать, что в нем есть что-то подозрительное. – Потом она встала и при всех поцеловала меня в лоб, а я покраснел. – Мы рады, что теперь ты в безопасности, Бен. Мы все беспокоились о тебе.

На следующее утро, отвезя Лорена на полосу и проследив за взлетом, я отправился на поиски Рала Дэвидсона. И нашел его на дне траншеи: он измерял плиту из песчаника. Рал щеголял в тесных шортах, копна волос почти совершенно закрывала лицо, зато он загорел и похудел. Мне он очень нравился. Мы уселись на краю траншеи, свесив ноги, и я объяснил ему свою мысль насчет карьера.

– Здурово, док! Как это мы сразу не догадались? – с воодушевлением воскликнул он.

Вечером мы разработали схему поисков, постановив ежедневно увеличивать область поиска по спирали. Команду Рала временно сняли с раскопок внутри храма и вооружили мачете для расчистки дороги в густых колючих зарослях на гребне холмов.

Поиск планировали как военную операцию. Мне ужасно хотелось испробовать комплект портативных раций, которым Лорен снабдил нас, хотя мы его и не заказывали. Мы с Ралом перекликались по радио, выкрикивая вещи вроде «Отбой», «Вас понял», «Слышу вас ясно пять, пять» и так далее.

Питер Уилкокс бормотал что-то насчет бойскаутов, но, по-моему, он слегка обиделся, что его не пригласили участвовать в поисках. Лесли и Салли, однако, заразились нашим энтузиазмом и снабдили экспедицию продовольствием, которого хватило бы, чтобы в течение недели кормить и поить целую армию. Чтобы помахать нам рукой и пожелать удачи, они встали на рассвете, в пижамах, а Лесли еще и в бигуди. Чувствуя себя Скоттом или храбрым Кортесом, во главе толпы приверженцев, нагруженных едой и оборудованием, я направился к расщелине в холме, которая стала нашим обычным путем на вершину, – и десять часов спустя, потный, оборванный, исцарапанный колючками, ужаленный гиппопотамовой мухой и другими насекомыми, пропеченный на солнце и в дурном настроении, привел экспедицию обратно.

Так повторялось десять дней. На десятый вечер, когда мы остановились в расщелине на полпути вниз, Рал неожиданно взглянул на ее крутые стены и удивленно сказал:

– Док, вот же он!

Десять дней мы пользовались ступенями, высеченными древними в карьере. Густые заросли скрыли аккуратные террасы, откуда брался камень. Мы нашли несколько полуобработанных плит еще in situ,[2]их оставалось только подрубить. В этой закрытой расщелине они почти не пострадали от выветривания. Следы пил были так свежи, будто рабочие отложили свои орудия только накануне, а не 2 000 лет назад. Затем мы нашли блоки, намеченные к обработке, полуобтесанные блоки, а также блоки, которые уже начали перевозить и бросили посреди карьера.

Расчистив вокруг них растительность, мы смогли проследить все этапы изготовления. Весь лагерь пришел к нам на помощь. Успех вызвал общий восторг, поскольку все уже приуныли от отсутствия заметного прогресса. В приливе воодушевления мы зарисовывали и наносили на карту, измеряли и фотографировали, спорили и теоретизировали. Чувство, что наши исследования зашли в тупик, рассеялось. У меня сохранилась фотография, сделанная десятником-банту, который решил, что мы сошли с ума. Мы гримасничаем, позируя на большом обтесанном камне. Питер стоит в позе Наполеона, заложив руку за борт куртки. Волосатый лик Рала страшно перекошен – юноша кровожадно заносит кирку над головой Питера. Лесли застенчиво демонстрирует голые ножки, и это почти так же страшно, как гримаса Рала, потому что девушка легко могла бы насмерть залягать слона. Я сижу на коленях у Хетер и сосу палец. У Салли на носу очки Питера, моя шляпа нахлобучена ей на уши, она старается казаться страшной, но ей это решительно не удается. Фотография иллюстрирует наше настроение тех дней.