Вечный хранитель - Виталий Гладкий

По своему низкому происхождению он не мог занимать даже самую маленькую комнатку в герберге Петера Милле. Это во-первых. Во-вторых, это было достаточно накладно. А в-третьих, вместе с графом жил слуга, исполняющий роль телохранителя. Это был очень замкнутый неразговорчивый мужчина восточной наружности, никогда не расстающийся с набором метательных ножей, которые он прятал под одеждой. Сен-Жермен звал его Ван. На взмыленном жеребце, усталый, запыленный и с раненой левой рукой на перевязи, он присоединился к обозу графа в Польше. Видимо, Сен-Жермен куда-то посылал его с важным и опасным заданием.

Но была еще одна причина, — пожалуй, главная — благодаря которой граф решил поселить Фанфана в «Австерии».

— Мне нужны в Петербурге верные и острые глаза, — доверительно сказал он подростку, когда Ван распаковывал его багаж. — Твои глаза, мальчик. Ты будешь выполнять мои тайные поручения. Для этого нужно, чтобы ты был абсолютно свободен в своих действиях, но находился одновременно и поблизости, и в некотором отдалении. Тебе понятно, о чем идет речь?

— Да, милорд. Вы опасаетесь шпионов.

— Ну, скорее, не шпионов, а соглядатаев. Сиречь, фискалов. Так называют их московиты. К иноземцам в Руссии относятся неплохо, но не очень доверяют. Поэтому я совершенно не сомневаюсь, что ко мне будет приставлена целая свора ищеек. А ты человек маленький, — в прямом и переносном смысле слова — поэтому я не думаю, что за тобой пошлют «муху».

Фанфан бросил исподлобья быстрый, настороженный взгляд на графа — «Откуда ему известно, как обитатели Дома Чудес называют соглядатаев и осведомителей?!» — и потупился. Сен-Жермен с пониманием улыбнулся и легко похлопал его ладонью по щеке.

— А ты каналья… — сказал он с удовлетворением. — Хочешь спросить, чем я заслужил столь пристальное внимание со стороны русских властей?

— Я не смею, милорд…

— Да, не смеешь. Однако такое намерение я прочел в твоих глазах. И я отвечу. Запомни, мой мальчик, если когда-нибудь — в любой связи и любой компании! — ты услышишь имя Остерман, твои уши должны будут ловить каждое слово. Но когда кто-то вспомнит мсье Бестужева, ты запишешь этот разговор в своей памяти в памяти не гусиным пером, а железным стило. А потом перескажешь мне слово в слово.

— Кто такой Бестужев?

— Это очень умный человек. Бестужев — ближайший помощник графа Бирона, который является фаворитом русской императрицы. Он действительный тайный советник. Впрочем, пока все эти титулы для тебя — пустой звук. Но я предполагаю, что в будущем именно Бестужев может быть моим главным врагом. К сожалению, его нельзя ни подкупить, ни улестить. Вот он как раз, если мне не изменяет мой дар предвидения, и начнет копать могилу моему предприятию. А значит, и мне тоже. Да, да, мой мальчик, в России не очень церемонятся даже с представителями высшего сословия. А с людьми подлого звания и вовсе не считаются. Наказание кнутом и позорного столба — это не самое худшее, что может с тобой случиться, если ты угодишь в капкан, расставленный людьми Бестужева. Не боишься?

— Милорд, я боюсь лишь одного — чем-то вам не угодить.

— Что ж, лесть своему господину — это одна из добродетелей хорошего слуги. Любому человеку нравится, когда в его честь воскуривают фимиам. Увы, таково свойство человеческой души. Но я верю тебе. Ибо видел тебя в бою. Как ни крути, но ты дважды спас мне жизнь. Да, да, это так! Ты храбр, силен и смышлен не по годам. И голова у тебя работает, как должно. Уж не дворянских ли ты кровей, мой мальчик? Впрочем, все это второстепенно и не суть важно… Главное заключается в другом. Думаю, что в будущем из тебя получится хороший помощник в моих делах. Иди и помни все, что я сказал. На постой в «Австерию» тебя определит Густав…

«Возможно, граф и хороший человек — что, впрочем, пока не доказано, нужно еще разбираться — но до мсье Винтера ему далеко, — думал Фанфан, шагая вслед за долговязым Густавом. — Как Винтер налетел на разбойников! Буря! Гром и молния! Но откуда он узнал, что на нас нападут люди папаши Гильотена? Всевидящий! А может, колдун? Ну, не знаю… Говорят, что колдуны бывают черные и белые. Так что если мсье Винтер и колдун, то точно белый. И все равно, как бы там ни было, но Винтер еще ни разу меня не обманул и всегда расплачивался за мои услуги честно и вовремя. Его обещаниям можно верить. Мой хозяин — мсье Винтер!»

С этими мыслями Фанфан и подошел к «Австерии». Трактирный дом представлял собой небольшое одноэтажное здание-мазанку[48]на сваях, обшитых досками; это был своего рода фундамент. Входная дверь «Австерии» на главном фасаде — дубовая, изрядно потемневшая от времени, с резными царскими орлами, — практически никогда не закрывалась; люди сновали туда-сюда (заходили внутрь и покидали здание) беспрестанно, слетаясь к «Австерии», как пчелы к улью.

По сторонам двери находились по два окна. Неизвестно, какие стекла были вставлены в оконные переплеты при светлейшем князе Меншикове (возможно, это были богемские), но нынче из-за некачественного стекла, похожего на слюду, окна казались подслеповатыми глазами, у которых многочисленные бельма. Видимо, стекло делали в Москве, на Воробьевых горах. Московский завод, построенный еще Петром I в начале века, захирел, стал давать продукцию невысокого качества, и его должны были вскоре перевести в Петербург.

Шесть тонких колонн, соединенных низенькими резными перилами, поддерживали приделанный к дому деревянный навес и составляли таким образом открытую галерею. Она была предназначена для того, чтобы своим изящным видом завлекать прохожих в «Австерию».

До 1725 года Трактирный дом использовался лишь по прямому назначению. Кроме того, в нем часто устраивались знаменитые петровские «ассамблеи», на которых каждый из присутствующих под угрозой осушить до дна кубок с названием «Большой Орел» должен был вести себя вольно и не церемониться чинами. А в кубок, между прочим, была налита водка, а не слабенькое заморское вино.

По мере того, как Петербург начал пользоваться в Европе все большей известностью, в Северную столицу Российской империи стало приезжать много иностранцев. Селить их было негде, поэтому к «Австерии» пристроили постоялый двор, не без претензий на высокий статус названный гостиницей. Комнаты в этой «гостинице» были крохотными, неуютными, но подгулявшим матросам и шкиперам после многодневного морского перехода в штормовых северных широтах они казались едва не царскими апартаментами.

Такая же комнатка на первом этаже досталась и Фанфану. Для нормального жилья она была мало приспособлена, но оказалась очень удобной для тайных дел, и подросток, весьма неглупый и сообразительный для своих малых лет, сразу же заподозрил, что здесь дело нечисто. Коридор, в котором находился номер Фанфана, имел выходы на оба конца, английское окно легко двигалось в пазах, и мальчик, с его ловкостью и сноровкой, мог в любое время дня и ночи покинуть гостиницу, не привлекая к себе лишнего внимания. Похоже, эту чересчур уж скромную комнату для него подбирали специально.