Много странных типов - Джеймс Уиллард Шульц

Когда оно подрумянилось с обеих сторон, я переложил его на тарелку босса и начал готовить следующую. Ну, я как раз переворачивал его, когда босс издал ужасный вопль и воскликнул:

– Боже правый! Ты называешь это лепёшкой? Она слишком сырая и такая тяжёлая, что годится на якорь для лодки. Ты, кажется, говорил, что умеешь готовить?

– Именно так я и сказал, – говорю я, как-то дерзко, – и это хорошая лепёшка, а ты, должно быть, вырос в свинарнике, чтобы её не оценить.

Он был вспыльчивым человеком, этот начальник каравана, и двигался быстрее молнии, и не успел я подняться с колен, как он вскочил, схватил ведро с тестом и надел его мне на голову. Я был ослеплен. Липкая жидкость потекла вниз, залепляя мои глаза, нос и уши, и проникла под рубашку. А может, я и не был сумасшедшим! Я кричал, брызгал слюной и ругался, и как только смог протереть глаза, бросился на этого начальника. Но теперь он, как и все остальные, хохотал от души, и просто схватил меня за воротник и держал на расстоянии вытянутой руки. Как я ни старался, я не мог ни пнуть, ни укусить, ни ударить его. А потом он заговорил со мной, сказал, что пороху во мне хватает, и ещё много чего говорил, а когда он, наконец, отпустил меня, я пошел к ручью, сел и заплакал. Мне стало очень одиноко. Вот так я и получил прозвище Джим Бэттэр-Кейк. Я так и не смог его перерасти. Куда бы я ни пошёл, всегда кто-нибудь узнает меня и окликнет: «Привет, Джим Бэттэр-Кейк, ты откуда?»

Бэттер-Кейк всегда рассказывал нам такого рода байки, в которых выглядел объектом для насмешек. Но человеком он был хорошим, как вы, возможно, узнаете.

Что касается Уилла Лонга, другого моего партнера, то лучшего компаньона и желать было нельзя. Это был тихий, добродушный, трудолюбивый молодой человек, который недавно приехал на Запад, чтобы сделать заявку. Мало-помалу, долгими вечерами у веселого пламени очага, мы познакомились с ним поближе и прониклись к нему симпатией.

Дома он влюбился в молодую женщину, но она была одной из 12 детей бедного фермера, а он был еще беднее, потому что у него не было дома и ничего, кроме скудной зарплаты, которую мог заработать. Так что он приехал на запад, чтобы заработать достаточно денег и купить небольшую ферму, о которой они с ней мечтали. Потом они поженятся и будут жить долго и счастливо.

– Всего три тысячи, – говорил он, – а потом я навсегда покину эту страну. Как ты думаешь, я смогу послать Милли тысячу долларов следующей весной?

Уилл никогда не ругался и не сквернословил, и каждый вечер немного читал Библию при свете очага. Но он не был ни проповедником, ни ханжой. Когда что-то случалось и шло не так, и мы с Бэттэр-Кейком металась и проклинали всё на свете, он не говорил ни слова и даже не бросал на нас укоряющего взгляда. На отдыхе или на работе, его взгляд всегда был устремлен куда-то вдаль, на губах играла улыбка, и мы знали, что он всегда думает о Милли и заветной ферме.

Однажды вечером, незадолго до праздников, Уилл предложил нам устроить грандиозный рождественский ужин.

– Можно попробовать, – сказал Бэттер-Кейк. – Я приготовлю большой пирог со сливами.

Я сказал, что подам седло антилопы, хорошенько прожаренное. Уилл ранней осенью приготовил варенье из брусники специально для этого случая, а ещё он собирался потушить фасоль и испечь лёгкий хлеб. Мы много говорили об этом ужине в следующие несколько дней; особенно Уиллу было интересно, что Милли сможет приготовить для своих младших братьев и сестер.

– Как бы я хотел послать несколько долларов бедной девочке, – говорил он.

Наконец наступило рождественское утро. Мы встали рано, и Уилл впервые попросил нас послушать один-два стиха из Библии. Сейчас я уже забыл, что там было; что-то вроде «Он ведёт меня на тихие пастбища» или… ну, что-то в этом роде, вы знаете. Нам с Бэттер-Кейком было немного не по себе, потому что мы не привыкли ни к чему подобному. Но мы уважали этого парня и его пожелание – мы были серьёзны, как совы, и делали вид, что всё в порядке. Так оно и было, я думаю.

В то утро нам нужно было заняться приманками для волков, так что приготовления к ужину начались после полудня. Бобы и хлеб были приготовлены накануне, и их нужно было только разогреть. Но с большим седлом антилопы, которое я разложил перед костром, все было иначе. Я переворачивал и поливал его в течение нескольких часов, и, наконец, когда оно было полностью готово, подрумянилось и покрылось хрустящей корочкой, наступила ночь. Мы поставили всё на стол, кроме сливового пирога Бэттер-Кейка, который должен был быть в конце, и сели.

– По этому случаю я должен поблагодарить вас. Милли хотела бы, чтобы я это сделал, будь она здесь. Сегодня Рождество, знаете ли.

Мы ничего не сказали, но как бы склонили головы; но прежде чем он успел начать, снаружи с ужасающей внезапностью раздались треск и грохот винтовок, и несколько пуль со свистом влетели в обитую сыромятной кожей дверь. Уилл, пораженный пулей в спину и сердце, привстал из-за стола, а затем без крика и стона безвольно опустился на пол. Мы с Бэттер-Кейком остались целы. Через секунду мы схватили свои винтовки и отскочили по обе стороны от двери. Пули все еще летели в дверь, индейцы снаружи орали как бешеные. Но, несмотря на пули, Бэттер-Кейк хладнокровно подошел и, подняв Уилла, положил его на койку, там где пули не летели.

– Он мёртв, бедняга, – сказал он, – но будь я проклят, если из его тела сделают мясной фарш.

Это был смелый поступок; у старого Бэттер-Кейк мужества хватало.

Так вот, три дня и три ночи мы оставались в хижине и отгоняли индейцев. Они пытались поджечь нас, но бревна были зелеными, и мы убили двоих из них, когда они без особого энтузиазма ломились в дверь. Наконец они ускользнули. Мы не знали, когда именно они ушли. Мы почти задыхались от нехватки воды