Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

– Он, должно быть, только что дал их тебе.

– Нет, они у меня уже год, и я изучаю их целую вечность.

– Когда мы встретили тебя под всеми этими крестоносцами, ты была совершенно голой, как, впрочем, и большинство из них. И ни один из вас не мог похвастать ни накладным, ни прорезным карманом, не говоря уже о кошельке.

– У женщины всегда есть карман, – ответила она. – А иногда и два, в зависимости от того, как ею пользуются. Под давлением обстоятельств я научилась рассовывать свои ценности по самым разным местам.

– Одно из твоих предположений – отвратительно, а второе – лишено здравого смысла.

Она склонилась к булыжнику, вздохнула и разложила карты.

– Ты так и будешь препираться со мной на анатомические темы или все же соблаговолишь взглянуть на мои волшебные картинки?

Взглянув на ее волшебные картинки, я почувствовала, как у меня холодок пробежал по спине. Они разительно отличались от всего, что доводилось мне видеть раньше, включая карты, разложенные на цыганском барабане. Даже Мари-Биз, которая играла в такие игры, никогда не рисовала ничего подобного Констанс де Кулобр (утверждающей, что та карт вообще не рисует). На этих изображались пронумерованные от одного до десяти мужчины с мечами, мужчины с монетами, мужчины с жезлами и мужчины с кубками. Те же, что на первый взгляд представляли собой просто милые картинки, оказались вовсе не милыми, а жутко-зловещими, сравнимыми разве что с дыханием дракона или наколками, что можно иногда увидеть на коже ярмарочного жонглера. Там были Сатана, колесуемый кролик и лисы с волками, воющие на молодой месяц; мужчина с перебинтованными ногами, женской грудью и нимбом, как у святого, и обнаженная женщина с колдовским колпаком. Тело ее по красоте напоминало тело Колючки, но с гладко выбритого срамного места свисал мужской орган длиной со змею или с бычий хвост и похожий на веревку с цветком на конце. От этих я перешла к ужасам войны, человеку на виселице, повешенному, правда, не за шею, а за щиколотку и, как мне показалось, улыбавшемуся; костлявой Смерти с косой и песочными часами и множеству всяких иных диковин. Каких только чудес я не нагляделась в Безье за сегодняшний вечер, а раскрашенные картинки Мамли могли бы предсказать их все, да и не только их.

– Это – магический расклад, – прошептала Мамли, – магический и жуткий.

Я не раскладывала карт, а просто смотрела на них. Меня особенно поразила огромная башня, не менее настоящая, чем те, что возвышались в замке за моей спиной, в которую молния била до тех пор, пока ее зубчатые стены не раскололись и люди не посыпались оттуда кричащими сгустками огня.

– Может, нам и повезет, – пробормотала ля Мамлон, собирая карты и делая вид, что она прячет их в то место, в котором якобы и хранила до этого. – Может, нам как раз и повезет. Ты выложила некоторые из них лицом вниз.

Я не выкладывала их и вообще к ним не прикасалась. У меня создалось впечатление, что они сами суетливо выскакивали у нее из-под юбки, словно там сидела целая орава дьяволят, но ночь была на исходе, и я с ума сходила от горя и беспокойства.

Пока мы брели по темным улицам, карты Мамли постоянно приходили мне на ум – карты или рисунки на них, которые принимали большие размеры, чем в действительности.

– А эта расколотая башня, – спросила я, – эта рушащаяся каменная твердыня, эти сцены гибели и разрушения – что они означают?

– Конец дружбе, семье и налаженной жизни, – нараспев произнесла она, почесавшись при этом там, где воспитанные дамы не должны, словно для придания достоверности этой кошмарной лжи. – Полная перемена.

– Именно это со мной вчера и произошло, – прошептала я.

– Эти карты наделены силой, а Собачья Шкура – могущественный волшебник. Он предвидел направление наших судеб, Перроннель, – от сего дня и до конца света.

Де Брусе Собачья Шкура и его карты явились не единственным сюрпризом, преподнесенным нам Мамли. Она добыла для нас хлеб и вино, а также кое-что из одежды. Правда, эти наряды выглядели омерзительно даже в полночной тьме, и Бог знает, что подумала бы о них святая при свете утренней зари.

Не то наряды, не то вино вернули Горбуна и Немого в наше общество. Железноликий же никогда не отходил далеко. Я поняла, что он не очень-то хорошо ходит пешком. Одна из его ног лязгала при ходьбе, издавая звук, похожий одновременно на гул наковальни и дребезжание ведра. Я слышала это весь вечер, но принимала за звон колокольчиков бродящего по соседней улочке стада овец. Только сейчас до меня дошло, что он постоянно держал меня в поле зрения.

– Давайте гулять по улицам до утра! – прокричала я, пребывая под воздействием вина Мамли. – Гулять и слушать музыку ярмарки.

– Может пойти дождь, – мрачно ответил Горбун. – Он уже шел сегодня.

– Это городские дамы выливали ночные горшки, – рассмеялся Железноликий. – Они не повторят этого до завтрака, по крайней мере, с верхних этажей. Я согласен с Перроннель. На открытом месте мы будем в большей безопасности.

– Хорошо так рассуждать, если на голове кастрюля, а все остальное заковано в металл, – ухмыльнулся Горбун. – А прочие могут и лихорадку подхватить.

– Ну уж не в центре главной площади, – парировал Железноликий. – Я хочу прийти туда пораньше. Твой кузен собирается произнести прекрасную речь, Дева.

Я совсем забыла о Транкавелях, поскольку матушки не было рядом, чтобы напомнить мне о них.

– А ведь все мы могли ночевать в замке, – выругала я себя, – и спать на льняных простынях. Если бы вы, Ферблан, так не возражали против этого.

– Твое присутствие помешало бы твоему кузену, – мрачно ответил тот. – Он же удрать собирается.

– Удрать? Транкавель?

– Даже Транкавели способны проявлять здравомыслие, Дева. А в этом почти столько же здравого смысла, сколько и в Симоне де Монфоре. Ему известно, что война предоставляет человеку на выбор лишь две возможности: потерпеть поражение или остаться в живых.

– А как же его люди?

– У простых мужчин и женщин только один выбор – остаться в живых, если удастся…

– Чушь!

– Давай послушаем, что скажет он сам в свое оправдание. Ведь твой кузен – благородный человек. Он не сбежит, покуда не преподнесет это должным образом.

Так мы оказались на