Медный гусь - Евгений Немец

На шлюпках добрались до берега, высадились. Русских уже заметили, путникам навстречу торопился бойкий старичок, улыбался беззубым ртом, махал руками. Дед был седой как лунь. Две длинные грязно-белые косы доставали до пояса, а серые глаза хитро щурились.

— А вот и мой знакомый, — сказал толмач, улыбнувшись. — Тот еще плут.

— Вуща вэла, Алекша-урт! — прошамкал старик, улыбаясь Рожину беззубым ртом. Затем оглянулся, стрельнув взглядом по стволам стрелецких фузей, на мгновение задержался на пресвитере, поздоровался и с остальными, но уже без улыбки. — Вуща вэлаты.

— И тебе здравствуй, Кандас-ики, — ответил Рожин.

— Жачем идешь, Алекша-урт? Видишь, Аш жлая. Река тебя домой хонит! Шлушай Аш, Алекша, домой ходи!

— Неможно нам домой, ики, — ответил на это толмач. — Давай, на постой нас определи, завтра утром уйдем.

— Вижу, по-нашему лопотать ты горазд, братец, а крещен ли? — всунулся пресвитер, черной скалой над старикашкой нависши, так что остяк отшатнулся даже.

— Да, да, — дед затряс головой, вцепился толмачу в руку, поспешно потащил его к своей избе, подальше от грозного православия. — Ходи, ходи, Алекша. Аш жлая, утром добрая будет…

— Эй, дед Кандас, а где народ-то? — окликнул остяка Мурзинцев.

— На пан ушли хоринх брать. Вще вжяли. Коней вжяли, шобак вжяли, юрты вжяли. Баб оштавили. Бабы пырищ шмотрят.

— Мужики на рыбный промысел на все лето уходят, пока стерлядь да осетр идет, — пояснил Рожин. — Бабы на хозяйстве остаются, за детьми и скотиной смотрят.

— Чего ж баб не видно?

— Попрятались от чужих.

Кандас с толмачом уже добрались до жилища старого остяка, но дед тащил Рожина дальше. За избой стоял сруб поменьше, туда Кандас и направлялся.

— В дом нет, — тараторил он и кивал головой. — Девка тяжелая, шегодня рожать, жавтра рожать, в дом нет!..

— Смотри-ка, никак младший твой женился? — спросил Рожин, внимательно глядя на старика.

— Привел еви, шказал, жена будет. Калым отнеш. Коня отдал, пять шкур оленя отдал, пять амп-пырищ… щенков отдал. Дорогая еви вышла, но родит шкоро. Буду внука учить важан вяжать, черкан штавить, шоболь брать, птишу брать, ш конем говорить…

— Да понял я, понял, — с улыбкой ответил Рожин, протискиваясь в узкий дверной проем. — Ты бы нам, милостивый хозяин, пожрать чего-нибудь сообразил.

— Нярху дам, шушак дам, — пообещал Кандас, торопливо пропихивая сотника следом за толмачом, затем от двери отошел, дождался, пока все путники в избу войдут, убежал за едой.

Убранство горницы разнообразием не отличалось. Посреди располагался закопченный комелек, при нем горка дров. Вдоль трех стен тянулись лавки, в дальнем углу стоял пасан — небольшой столик на коротких ножках. Там же висела на стене старая изношенная шуба-сах из лосиной шкуры, под ним валялись стоптанные пимы. Еще имелось вместительное деревянное корыто, такое, что в нем человек искупаться мог, рядом лежал ковш. И все.

Отец Никон, заложив руки за спину, медленно побрел вдоль стен, придирчиво изучая грубые бревна и качество конопатки щелей. Лис с Недолей принялись растапливать очаг.

— Пустовато для амбара, — заметил Мурзинцев, оглянувшись на Рожина.

Толмач усмехнулся, ответил тихо, чтоб пресвитер не услыхал.

— Это не амбар, Анисимович. Это мань-кол. Старый пройдоха наврал нам про супоросую невестку. Такие избушки остяки ставят для своих баб, чтоб они тут жили, когда у них нечистые дни или роды на носу. Ежели б девка на сносях была, то она как раз тут теперь обитала бы. Кандас нас сюда запихал, чтоб отец Никон в избе не кинулся пуб-норму ломать да идолов жечь…

— Это чего такое? — не понял Мурзинцев.

— Пуб-норма — это полка такая в красном углу, на которой болваны духов-обережников расставлены. Кандас сейчас, поди, с полки этой болванов прячет.

Мурзинцев пожал плечами.

— Да и ладно, — сказал он. — Я ему и за эту крышу благодарен.

Огонь в камельке разгорелся, потянуло теплом. Путники начали раздеваться, развешивать по стенам одежду, у очага расставлять обувку. Вернулся Кандас, неся стопкой составленный сотик с малосольной стерлядью и берестяной кузовок с лепешками.

— Это что? — спросил пресвитер, указывая на лепешки.

— Остяцкий хлеб, — ответил Рожин. — Местные корень сусака летом собирают, сушат, зимой толкут в муку и лепешки пекут. Не барская снедь, но есть можно.

Отец Никон взял одну, рассмотрел со всех сторон, понюхал. Стрельцы с нетерпением ждали его вердикта. Пресвитер вздохнул, лепешку перекрестил, коротко прочитал молитву, и путники накинулись на еду.

Пока отец Никон молился, Кандас поглядывал на него с опаской, выказывал беспокойство, словно оказался там, где быть не должен, и, как только пресвитер закончил, заторопился на выход.

— Алекша, Кандаш ходить надо. Девка тяжелая, — прошамкал он.

— Погоди, хозяин, вопрос к тебе есть, — остановил его сотник. — Не видал часом на реке дощаник с парусом?

— Аш большой, много лодок ходит, — старик закивал головой. — Вчера видал, жа вчера видал, теперь вы ходить…

— Да я тебя не про ваших рыбаков спрашиваю. Вогулы на дощанике проходили?

— Аш большой, вщем хватит. Чужые ходят, как ужнать?

— Тьфу! — сотник в сердцах сплюнул.

— Вот же лиса! — Рожин улыбнулся, глядя на старика. — Кандас, говори прямо, был Агираш?

На мгновение лицо старика застыло, но тут же снова расплылось в улыбке.

— Аш большой, лодка ближко идет, далеко идет. Вогул, оштяк, роша, как ужнать? Агираш, не Агираш — не видно кто.

— В общем так, Анисимович, — Рожин обернулся к сотнику. — Из этой ахинеи заключаю, что Агираш проходил, но тут не тормозился. Больше мы ничего не узнаем.

Сотник кивнул, но тут заговорил Семен Ремезов:

— А скажи, дедушка Кандас, не доводилось тебе манг-онты находить?

— Был манх-онт. Шераш-ех-роша пришел, ему ждал. Пыг калым шобирать.

— Был у него бивень, купцу продал, набрал добра всякого сыну на выкуп за невесту, — пояснил толмач.

— А рог один был? Или с черепом? Мне бивень не нужен, мне на череп бы глянуть.

Старик посмотрел на парня озадаченно, перевел взгляд на Рожина, спросил на родном языке:

— Хуты лупл?

— Он спрашивает, манг-онт один был или с мертвой головой, — толмач постучал по лбу пальцем.

— Один, один, — остяк снова заулыбался. — Мертвая холова нет.

— Дедушка Кандас, а видал ты тех, кто эти рога носит?

— Шам нет. Дед мой видал. Мув-хор жвать. Хде Аж няхань, там на дне мув-хор ходит, воду крутит.