Дикая собака - Пекка Юнтти

– Нет, конечно, – начал я, но женский смех перекрыл мое объяснение. – Его видели на той северной стороне.

– А потом ты подумал, не отправился ли он выпить в честь Юханнуса? Ты, вероятно, специализировался на стрижке собачьих когтей, Мерци[34], верно?

Мои щеки пылали, скоро они осветили бы весь бар, засияли, как ночное солнце за порогами. Я стеснялся – думаю, это была моя участь в этом мире. Вначале стесняешься, затем краснеешь, а потом стесняешься, что покраснел.

– Выпей газировку и пойдем отсюда, – сказала женщина. Она наклонилась поближе и прошептала: – Здесь пахнет оленьей мочой.

Я проглотил свой напиток и огляделся. Стадо молодых быков на лежбище в углу молча провожало нас заторможенными взглядами.

Мой «Хайлакс» скользил сквозь тихий вечер. Мы обогнули сверкающие глади озер, на которых качались лодки, и скошенные лужайки дворов с кострами, искры от которых устремлялись в небо. Дети на перекрестке своих родных переулков махали нам рукой, облокотившись на велосипеды. Так делают в Юханнус, в середине лета – все друзья, как будто каждый чувствует связь с другим только потому, что в это мгновение так легко жить.

Северное лето вот-вот вспыхнет во всей своей красе. Лес, озера и хутора произвели новый урожай. Все кругом выросло, в том числе вера в будущее.

Мы подъехали к Т-образному перекрестку.

– Куда теперь? – спросил я.

– Есть ли у тебя спиртное?

– Нет.

– Тогда отсюда направо.

Женщина представилась как Аава[35]. По-моему, это имя идеально подходит таким, как она. Она общалась со мной так, как будто мы были всегда знакомы. Совсем не безразлично, скорее, настолько прямо и в то же время искренне, что я даже не смущался. Казалось, она рассказывала свои истории так, как если бы они были общие для всех, без застенчивости и стыда. Она рассказала, что работает в пабе, где мы познакомились, и что сейчас проводит первую неделю своего настоящего летнего отпуска. Она уже не работала и предыдущую неделю, потому что менструальные боли были слишком сильными.

– Когда у меня месячные, я вою, как ужаленная, – рассмеялась она.

Ирония, которую Аава взращивала в пабе, исчезла совсем. Может быть, это был ее способ проверить мою позицию. Не имеет значения, поскольку я заметил, что мы действительно разговаривали – о том о сем и даже больше того.

– Что на самом деле тебя очаровывает в этих хаски? – спросила Аава, когда я рассказал ей о ездовом спорте и своих планах завести собственную гоночную упряжку и питомник ездовых собак.

– Не знаю, но что-то в этом есть. Что-то совершенно удивительное. Может быть, эта сила. Ведь они тянут груз тысячу километров. Или, может быть, эта связь, когда ты с этой стаей в едином движении на всем протяжении пути.

– Ты когда-нибудь ездил верхом?

– На лошади?

– На чем же теперь скачут? – начала шутить Аава, но, к счастью, продолжила свой рассказ, прежде чем я спешно затормозил бы машину, чтобы перебежать через дорогу, нырнуть в озеро под камыши и охладить там свое пылающее лицо.

– У многих людей возникает такая тесная связь с лошадьми, как у тебя с собаками. И у меня был когда-то пони, – сказала она.

Аава рассказала, как в детстве у нее появился пони. Его звали Пону, он был белый с черными пятнами. Но однажды, когда она вернулась из школы, загон был пуст.

– Отец в пьяном виде обменял его на ездового северного оленя. Боже, в какой ярости я была. И до сих пор.

– Это был хороший северный олень? – спросил я.

– Ну нет! Страшно норовистый и всего боялся. Отец зарезал его почти сразу же.

– Довольно дерьмовый бартер.

– Довольно паршивый человек.

– И в моем отце похвалить нечего.

Воцарилось молчание. Такая финно-угорская тишина, которая столь же естественна, как разговор. Ни один не давил на другого, каждый думал о своем рядом с другим. Аава смотрела из бокового окна на лето. Я изучал ее черты: плавно изогнутое ухо, за которое она убирала свои каштановые волосы, шею, под мягкой кожей которой двигались сухожилия.

– У меня никогда не было больших страстей, – произнесла Аава и посмотрела на луг, над которым навстречу солнцу порхали легкие парашютики цветочных семян. – Я как эти одуванчики. Лечу, куда ветер дунет.

Длинная прямая дорога закончилась крутым поворотом и четырехсторонним перекрестком.

Мы ехали от солнца, на юг.

– Прямо вперед, – скомандовала Аава.

Она сообщила, что местная, с озер, повидала мир, прозябала в южных городах с их пресловутой лучшей жизнью, но так и не смогла влиться в нее. Леса были такие странные, деревья слишком большие или совсем крохотные. Вода весной коричневая от ила, а летом сине-зеленая от водорослей. В одно мгновение оказалось, что сети калечат рыбу, и они перестали ловить.

– Ты ловила там сетями? – удивился я. Аава мгновение смотрела на меня, словно оценивая.

– Ну конечно. Рыба же там есть. В воде.

– Очень немногие женщины в этом возрасте ловят рыбу сетями, да и вообще чем-то.

– Разве есть возрастные ограничения?

– Я не об этом.

Аава снова замолчала. Лес вокруг нас изменился на одном из коротких интервалов пути.

– Ух, ну и картина, – подытожила Аава. Мы долго смотрели на открывшуюся перед глазами разруху, криво выросший молодняк, острые торчащие корни старых деревьев в перекореженной земле.

– Почему в ваших краях лес в хорошем состоянии и так отличается от других регионов? – спросил я.

– Кекконену за все спасибо, – улыбнулась Аава. – И Ярви. Аа-Ии-чертов-Ярви[36].

– Ой, это писатель? Я читал его книги.

– Да, и мы. Мимо этих художественных образов никто не прошел в школе. «Лесными тропами Тапио»[37], – скривилась Аава и пальцами поставила кавычки на кабине. – Ужасное дерьмо.

– Но как эти двое связаны с лесом?

– Во всех смыслах. Яря и Уркки[38] сохранили наш лес и водоемы.

– Замечательно.

– В некотором роде, – устало протянула Аава.

Она вытянула шею к лобовому стеклу и, посмотрев на почтовые ящики и дома, сказала, что скоро приедем. Я нажал на газ, шум мотора стал менее слышен, отсыпанная гравием дорога отбрасывала камни в днище автомобиля, как в незваного гостя.

– Сюда! – воскликнула Аава.

Мы свернули на ухабистый двор. Я остановил машину. Аава с двадцатиевровой банкнотой в руке поскакала по двору к дому, выбирая лучшую дорогу. Перед захолустным амбарным сараем валялись большие топливные баки и груда ржавого металла, напоминающая каток экскаватора. В углу двора ворчал норвежский серый элкхунд, привязанный за поводок, в свою очередь пристегнутый к недоуздку. Рядом с собачьей будкой стояла собранная из досок яранга. Вероятно, осенью