Белый ворон Одина - Роберт Лоу

Гуннхильда… Вот уж необычная женщина! Ужасная колдунья, которая могла бы вскормить с десяток ночных волков той желчью, что носила в своей груди. Уж если она начинала скрежетать зубами от злости, то запросто могла перетереть в порошок точильный камень. По всей Норвегии выслеживала она того, кого называла «братом». И все лишь затем, чтобы пресечь его род и обеспечить будущее собственных сыновей. В то время многие верили, что Гуннхильде удалось-таки достичь поставленной цели. Потому что вскорости после смерти Трюггви сын его исчез вместе с матерью и приемным отцом по имени Торольв Вшивая Борода (точно, теперь я припоминаю: Олав тоже называл своего фостри старым Торольвом). В какой-то миг все они просто пропали, испарились из поля зрения… а потом и из памяти людей.

И вот теперь один из этой троицы — по сути, главный герой всей интриги — объявился в пахнувшем сосной приемном зале новгородской крепости. Олав стоял, вытянувшись, будто проглотил палку, упрямо вздернув подбородок, и неопределенно хмурился на человека с серебряным носом, который притязал зваться его дядей.

Я посмотрел на мальчишку новыми глазами. Догадайся кто-нибудь всадить ему нож меж лопаток, он мгновенно стал бы богатым человеком. Гуннхильда отвалила бы ему столько золота, сколько сам мальчишка не весит. И я подумал: да половина моих людей, из тех, что плавали на «Сохатом», с готовностью оказали бы подобную услугу Гуннхильде. Зато вторая половина — точно так же, ни мгновения не задумываясь — водрузила бы мальца себе на плечи и с радостными криками «хейя» понесла бы к креслу конунга.

— Но, в таком случае, мы не сможем его казнить, — упавшим голосом объявил Владимир. — Нельзя просто так убить правителя Норвегии, племянника Сигурда Меченого.

Добрыня ничего не сказал. Он молча посмотрел на Сигурда, затем на нас и снова перевел взгляд на Олава. У меня вновь немедленно свело кишки в животе. Не требовалось быть провидцем, чтоб угадать одолевавшие его мысли. Они, эти самые зловещие мысли, явственно читались на лице Добрыни — словно нацарапанные писалом на куске бересты.

Да, конечно, они не могут всадить кол в маленькую задницу Олава… Но новгородское вече просто так не угомонится. Кому-то неминуемо придется заплатить кровавую виру за убийство Клеркона.

Так оно и вышло. Князь Владимир решил начать с одной из наших рабынь и посмотреть, что из этого получится. Возможно, несговорчивые мужи из воинственного веча тем и удовольствуются?

Нас всех заставили присутствовать на казни несчастной Даники.

Пока заплечных дел мастера трудились над своим жутким колом, я смотрел туда, где стоял сам Владимир. Сегодня он выглядел настоящим князем — нарядный и величественный. На нем были парчовые штаны и шелковая рубаха, а также темно-синий кафтан с красной оторочкой и золотым шитьем понизу. Поверх кафтана Владимир надел такую же синюю свиту, расшитую золотом и скреплявшуюся у ворота рубиновой застежкой. Завершала наряд соболья шапка с серебряной тульей и массивная золотая гривна, которая свешивалась на грудь. Два незыблемых столпа, естественно, находились поблизости. И тут же, пригревшись под могучей дядюшкиной дланью, стоял юный Олав — освобожденный от всех обвинений, в уюте и безопасности.

По завершении казни Добрыня и Сигурд пошли посоветоваться с вечем. Я видел, как оба они склонили головы, прислушиваясь к важным бородатым новгородцам; видел, как треплется на студеном ветру султанчик из конского волоса на Добрынином шлеме. Переговоры затягивались, и это вселяло серьезную тревогу. Было очевидно, что смерть одной ничтожной рабыни не удовлетворила горожан. Они хотели заполучить нас всех: ровный ряд окровавленных кольев, на которых трепыхается живая плоть — вот что мнилось строгому новгородскому вечу.

Мартин часто-часто взмахивал рукой перед грудью — творил охранный жест, который, по верованиям христиан, отгоняет от них всяческое зло. Даже Финн с Квасиром, похоже, утратили обычное присутствие духа. Оба хранили гробовое молчание, когда дюжие стражники пинками подняли нас со снега и погнали обратно к подземной темнице. Побратимы словно окаменели изнутри. Что уж говорить об оставшейся рабыне… Несчастная была так напугана, что безостановочно рыдала, разбрызгивая вокруг себя слезы и сопли. Она даже идти самостоятельно не могла, пришлось Торгунне и Тордис тащить ее под руки.

Внезапно Финн издал горький смешок — и как же он был непохож на тот веселый хохот, что так удивлял наших охранников.

— Я же говорю, маленький говнюк! — пробормотал он, оглядываясь на Олава, который невозмутимо стоял рядом с дядей и смотрел нам вслед.

Очутившись в уже привычной темноте подземелья, я вновь услышал знакомый смех. Я знал, кто это смеется… вот только не мог взять в толк, отчего он так развеселился. Порой мне казалось, что Один играет мною — как свежий морской ветер толстопузым кнорром. Он упорно и безжалостно подталкивал меня в сторону гробницы Аттилы и в то же время ясно давал понять: нам ее никогда не достичь. Я никак не мог постичь его замыслов, слишком уж хитро все было закручено — даже для него, Одноглазого бога.

— Ни за что не соглашусь погибнуть такой позорной смертью! — прорычал Финн, и Квасир немедленно с ним согласился.

Они долго бубнили в темноте, строя диковинные планы — напасть на стражников, завладеть оружием и сражаться, пока их не убьют. По крайней мере это будет смерть, достойная викинга! Женщины молчали; Мартин бормотал свои молитвы.

— Ты с нами, Иона Асанес? — требовательно спросил Квасир, и я услышал дрожащий голос Козленка.

— Да, но… боюсь, воин из меня никудышный.

— Орм? — обернулся в мою сторону Финн.

Я молчал, напряженно прислушиваясь. Мне так хотелось, чтоб они хоть на минутку заткнулись. В воздухе носилось что-то странное — какой-то посторонний звук, который я никак не мог опознать…

— Клянусь костями Одина! — снова прорычал Финн. — Парень, ты же наш ярл! Неужели ты откажешься вести нас в бой?

Мне не давал покоя этот проклятый смех. Он все звучал и звучал в моих ушах — заливистый, уплывающий вдаль… словно колокольный перезвон.

Один…

— Может, его кровь превратилась в водицу? — насмешливо хмыкнул Финн.

Квасир шикнул на него — мол, следи за своим языком, побратим. Сам он предположил, что, скорее уж, у меня мозги совсем спеклись, и я не ведаю, что творю.

— Колокола, — сказал я, наконец-то узнав этот звук. — Колокола звонят.

Так оно и было. Откуда-то издалека на нас наплывал колокольный звон — низкий, тягучий, словно вода, падающая с утеса.

В темноте я не мог видеть лица своих побратимов, но почувствовал, как они переглянулись, затем оба посмотрели на меня. Колокольный звон в Новгороде означал, что произошло нечто из ряда вон выходящее. Я ощутил внутренний трепет. Что-то темное и горячее поднялось из недр моей души, и я понял: на сей раз Один прошел совсем рядом.

Когда утренняя заря посеребрила темное отверстие лаза, я подумал: «Вот он и наступил, последний рассвет в нашей жизни». Финн же начал выкликать стражников и спрашивать, что там такое стряслось.