Урманов дар - Женя Гравис

– Ты уж выбери что-то одно – верить или нет. Сердце послушай, если голова не соображает.

Данька прислушался. Сердце радовалось и пело. Прежде всего, потому, что Аленка наконец стала близкой и доступной. И матушка образумилась. И вообще…

– Ну… ему хорошо вроде. Значит, надо просто поверить? И жить дальше как есть?

– Я такого не говорила. За ответами тебе на другую тропинку надо было сворачивать. А тут, сам видишь, только желания исполняются, как умеют. Одно потерял – другое нашел. Что тебе дороже – то, что в лесу оставил или что здесь приобрел?

Данька молчал, опустив голову. Выбирать было мучительно.

– А если я обратно в лес уйду? – спросил он. – Все вернется, как было?

– Попробуй, – ответила Ханифа. – Если получится. Только выбери для начала: ты здесь или ты там. Ты ж не царь, чтобы все сразу получить.

«И ничем-то мне Ханифа не помогла, – размышлял Данька, снова выйдя на улицу. – Только еще больше запутала».

Что же дальше делать? Может, собрать пожитки заново и уйти в лес? Поискать там настоящего Тишку и Ульянку заодно? Данька решил для начала вернуться домой, а потом попробовать снова уйти в чащу. Или не возвращаться?

Дорогу ему внезапно перегородила покосившаяся телега, в которой, опасно накренившись, стопками были сложены горшки и тарелки. А держал телегу за ось, не давая упасть ей окончательно, гончар Матвей Лихачев – Ульянкин отец.

– Данила! – Матвей повернул красное от натуги лицо. – Помогай! Видишь, колесо слетело, в колдобину, зараза, угодило. И никого нет как назло.

– Я сейчас! – Данька огляделся по сторонам и метнулся к дальнему оврагу, из которого выглядывал металлический обод.

Вытащил колесо, подкатил к Матвею и вдвоем они не без усилий вернули его на место.

– Клин бы надо новый, для надежности, – осмотрев телегу, сказал гончар.

– Пожалуй, – согласился Данька.

Запасные клинья у Матвея нашлись, и Данька, ловко орудуя деревянной киянкой, закрепил колесо на оси. Теперь не слетит.

– Спасибо, тебе Данила. Повезло Кологреевке, что такой парень у нас уродился. Эх, будь у меня дочка постарше, выдал бы за тебя. Но Варьке пять всего. Маловата невеста, а?

– Маловата, – кивнул Данька.

Выходит, и сам гончар не помнит, что у него была старшая дочь… как же ее… Устинья? Дарьяна? Ульяна! Данька вдруг понял, что с трудом вспомнил имя. Да что же это?

– Ну, спасибо тебе еще раз, Данила. Поеду я.

– А вы, дядька Матвей, в Покровку едете, на ярмарку?

– Туда.

– Можно с вами?

– Зачем тебе?

– Так, проехаться хочу.

– Нет, Данила, – Матвей вдруг стал серьезным и покачал головой. – Ты здесь нужен. Тут твое место, в Кологреевке. Ну, бывай.

И он, споро запрыгнув на телегу, хлестнул вожжами конька и укатил. Горшки тихонько позвякивали.

Данька пожал плечами. Куда он собирался-то? А, точно, домой, а потом в лес. Кажется.

У порога дома его перехватила матушка-Бобриха в синем сарафане, который надевала лишь пару раз в год по большим праздникам.

– А я все тебя высматриваю! Пойдем, пойдем быстрее!

– Куда?

– К старосте, куда ж еще. Собрались уже все поди, только тебя и ждут. В честь тебя, считай, праздник и устроили.

– Нелепо это все, – замялся Данька. – Может, я дома останусь? Я и не одет толком для праздника.

Он оглядел себя и подумал вдруг, что так и пришел из леса – немытый, грязный, в порванной рубахе, покусанный комарами… И никто как будто не обращал на это внимания.

Матушка тоже не обратила.

– Придумаешь тоже, – фыркнула она. – Ты герой, тебя и в рванье любить будут и на руках носить. Пойдем.

Накрыл староста прямо во дворе. Изба у него, конечно, большая, но туда все желающие просто не поместились бы. А гостей набралась чуть ли не половина Кологреевки. Стол вышел длинный – аршин десять. Накрытый вышитыми скатертями, он был уставлен пирогами, горшками с кашей и супом, кувшинами с брагой и квасом. Высились горы румяных пирожков, маслились на тарелках бело-розовые ломти сала, золотился мед, кисло и остро тянуло от кадушек с солеными огурцами, квашеной капустой и мочеными яблоками… А в углу двора курился дымок, и над жаркими углями кто-то медленно вертел поросенка.

Данька, увидев в воротах это великолепие, застыл на месте. И сбежал бы, наверное, если бы не матушка, которая крепко вцепилась ему в руку.

И вот это все – ради него одного?

Староста встретил его как сына – обнял, расцеловал крепко и усадил по левую руку от себя. По правую возвышался отец Никанор. Данька испуганно обводил глазами соседей. Вот сейчас они дружно над ним рассмеются и скажут, что это все шутка была. И останется Данька опять в дураках.

Кологреевцы и вправду веселились, но не над ним. Смех был добрый, искренний, широкий – как на празднике.

– Ну, за нашего героя! – староста встал с кружкой браги в руке. – За Данилу! Если бы не он – пропала бы не только моя Аленка. Вся деревня пропала бы.

– За Данилу! – дружно подхватили остальные.

Данька сидел красный как рак и молчал. Потом взял кружку, выпил залпом, закашлялся. Перевел взгляд на дальний край стола, на женскую половину. Там сидела матушка Бобриха, утирая слезы платком, и что-то Аленке говорила. А та улыбалась и искоса на Даньку поглядывала.

В груди что-то сдавило, а в животе заурчало некстати, и Данька, схватив со стола кусок хлеба, вцепился в него зубами.

– А помните, как наш Данила теленка Акулининого спас, когда тот под лед провалился? – сказал вдруг кто-то.

– Помним, как не помнить! Пудов десять в нем было! А Данька хвать его одной рукой за шею да как выкинет на берег!

«Что?» – удивился Данька. Десять пудов? Одной рукой?

– А помните, как он немого Алешку излечил?

– А помните, как пожар словом остановил?

– А как старика Михалыча нес полдня, когда у того ноги отнялись?

Каждое новое «как» ударяло в Даньку словно молот по наковальне. Он замер, не зная, смеяться ли ему или встать и уйти. Голова кружилась, а лица вокруг смазывались как в тумане.

– А как пчел-то, пчел убаюкал! Во время роя одним взглядом унял!

– Один он у нас такой! Герой!

– Герой, точно герой! Нет других таких!

– Не герой, а богатырь!

– Точно богатырь!

Данька сидел, и глаза у него расширялись все больше и больше, потому что кологреевцы несли полные небылицы, но, судя по