Урманов дар - Женя Гравис

– Ох, мракобесие народное, неистребимо ты как мокрица под корягой. Где ни поднимешь – везде отыщется… Грех на меня вздеть хочешь, Гордеич.

Но староста уже почувствовал, что еще чуть-чуть поднажать – и Никанор согласится.

– Грех, батюшка, сидеть и ждать, пока еще кто-то пропадет. Ты не имя называй – душу зови, чтобы ее, если заблудилась, обратно направить. Не хочешь ради меня – так ради деревни сделай. Видишь, как всем боязно. Ты слуга божий, он тебя за такой невеликий грех простит.

Никанор посмотрел на старосту с печалью и долготерпением.

– А если вернется Аленка, – продолжил Гордеич. – Так мы всем скажем, что с божьей помощью и твоими молитвами это случилось. Народ, знаешь, как рад будет? Да они тебя на руках носить станут. Скинутся – и кресты на маковках заново позолотят. Ты ж сам говорил – пооблезли уже, а ваше начальство никак не расщедрится…

– Эх, пора позолотить-то, – вздохнул Никанор. – Иконостас бы обновить еще…

– И иконостас обновим общими силами. Ты, главное, прочитай…

– Господи, прости, – Никанор развернулся к иконам и размашисто перекрестился.

И Всеволод Гордеевич понял, что убедил священника.

И теперь, снова зашел к нему посоветоваться. Никанор согласился, что Таисии Сабировой и вправду нужно помочь, и даже пообещал, что на воскресной службе напомнит деревенским, что есть, помимо справедливости, жалость и сострадание.

Не дойдя до дома Хасановича нескольких шагов, староста остановился. Дядька Сабир забор поставил крепкий – сплошной, хоть и невысокий. Доски еще свежими смотрелись. И поперек этих досок, вдоль забора, теперь шла темная надпись: «Здесь порча».

Староста подошел, потрогал буквы – темные, еще липкие. Поднес палец к носу. Деготь. Березовый. И кто же так… постарался? Остатки дегтя неизвестный пакостник выплеснул на калитку, по которой смола растеклась неряшливым пятном.

Всеволод Гордеевич толкнул калитку и зашел во двор, уже заранее ожидая увидеть и там что-то подобное. Не ошибся. Кто-то основательно оттоптался на грядках, вырвал молодые морковки и репки, примял картофельную ботву, сломал яблони… Как будто дикое конское стадо пробежало по огороду.

А перед крыльцом лежали черепки от разбитого кувшина, вымазанные дегтем и сложенные в форме креста…

Еще этой беды не хватало. Староста, конечно, понимал, что семью Сабира соседи теперь будут сторониться, но чтобы так…

Оставленное Таисии и ее детям послание звучало четко и однозначно: «Убирайся».

За всем этим разгромом староста не сразу увидел саму Таисию и бабку Ханифу, которые вдвоем копошились в земле, пытаясь спасти хоть какие-то посевы. Гордеич подошел ближе, и женщины его заметили. Таисия голову опустила еще ниже, а вот Ханифа наоборот – распрямилась, держась за спину, и уставилась на него выжидательно.

– Кто? – спросил староста.

– Да если б я знала – прокляла бы лиходея на месте до третьего колена.

Гордеич внутренне поежился, потому что не мог бы сейчас поклясться, что бабка просто шутит. Кто ее знает…

– А ты, Таисия, может, видела кого?

Та молча помотала головой и продолжила складывать в корзину мелкие редиски. Даже если видела – не скажет под страхом смерти. Потому что если выдаст – тогда измазанным забором и глиняным крестом расправа не ограничится.

Плохо дело. Очень плохо.

– Ты, Тася, иди в дом, – ласково сказала Ханифа. – Иди, милая. Мальчишек покорми. А я со старостой поговорю – и зайду к тебе, Райку полечу.

Таисия молча забрала корзину и скрылась в избе.

– Ну, что делать собираешься, староста? – Ханифа посмотрела на него с вызовом и как будто сверху вниз, хотя макушкой едва доходила Гордеичу до плеча.

– Такое спускать нельзя, – он обвел тяжелым взглядом разрушенный огород.

– А ты объясни им, попробуй. Глядишь, послушают тебя, – усмехнулась Ханифа. – Они в своем праве, Ты им, считай, сам на угрозу указал. Никто тебе не скажет, кто здесь похозяйничал, должен понимать.

– Да понимаю я! Не трави душу, бабка!

– Кто ж тебе ее больше потравит, чем ты сам?

Всеволод Гордеевич вдруг почувствовал лютую усталость и присел на подвернувшийся чурбак, потер лицо ладонями.

– Ты скажи мне, Ханифа… Я попа упросил молитвы прочесть, как ты и сказала. Он прочел. Что еще сделать? Ты говорила, у духов будешь спрашивать про Аленку. Спросила?

Ханифа помолчала, кутаясь в пуховой платок.

– Спросила, да толку с того не было.

– Это как? Почему?

– Не знаю. Говорят, не время еще вопросы задавать, ждать надо. Одно знаю точно: нет ее среди мертвых. Но и среди живых я ее не вижу.

– Нет у меня времени ждать. С каждым днем все хуже становится, народ на взводе.

– Ну, на то ты и староста, чтобы с этим разбираться. Или поводья крепко держи, или дай коню понестись вскачь.

И Ханифа снова склонилась над грядками, показывая, что разговор окончен. Староста поднялся, еще раз мрачно глянул по сторонам:

– Яську сюда отправлю, с продуктами. Ты не думай, я Таисию в беде не оставлю. Но лучше бы… уехать ей. Понимаешь?

– Было бы куда, – хмыкнула Ханифа.

– Ну, значит, попрошу кого-нибудь присмотреть, чтобы не случилось чего посерьезнее. Сыновей своих хотя бы.

Всеволод Гордеич продолжал размышлять о случившемся до конца дня. И даже за вечерней трапезой думы его не отпускали. Но, за столом, пока еда не съедена, о делах говорить было не принято.

Так что староста раздумывал, глядя на сыновей – Ярослава и Святослава – сидящих напротив. Хорошие парни все-таки выросли. Крепкие, сильные, работящие. Своевольные только. Но это дело молодое, с возрастом пройдет. Пусть за Сабировой семьей присмотрят, пока там пристав разбирается. Этим двоим можно любое серьезное дело поручить, порядок они обеспечить сумеют.

Ярослав между тем хлебнул шумно квасу и поставил тяжелую кружку на стол. И староста вдруг увидел, что под ногтями у сына черным-черно. А рукав весь забрызган мелкими темными точками. Как будто смолу мимо плескали и задели ненароком…

Перевел взгляд на Святослава.

У того тоже и пальцы, и рубаха были в крохотных каплях дегтя…

Глава 16

Глава 16

Данька резко вскочил на ноги, отряхиваясь от соломы.

– Ты куда? – удивилась Аленка. – А как же я?

– Дело у меня, – ответил он. – Коня надо найти.

– Зачем? На дальнем выпасе он. Там и братья мои сегодня, присматривают за ним. Брось ты это, иди обратно, – и она похлопала рукой по мягкому сену рядом.

– Успеется. Надо выяснить кое-что.

И он, не оборачиваясь,