Казачий повар. Том 2 - Анджей Б.

Всё, что поможет нам дожить до весны, стащили на нарты. Мертвецов мы оставили — землю сейчас не возьмешь даже ломом, а строить кэрэны для врагов — много чести. Тайга сама разберется со своими должниками.

Зима начала сдавать позиции. Днём солнце уже пригревало макушки сопок, снег рыхлел, схватываясь к ночи опасным настом. Но вместе с потеплением в лагере начал таять и тот хрупкий мир, что с трудом выстроил Травин.

Долгая изоляция и усталость смешались в душах. И рвануло там, где никто не ждал.

Старообрядцы закончили внутреннюю отделку своей часовни. Срубленная на совесть, с восьмиконечным крестом, она стала украшением острога. В первое воскресенье марта над лагерем разнесся звон небольшого медного колокола, созывая на службу.

Казаки, жившие без проповедей больше года, пошли к церкви, крестясь и снимая папахи. Мы с Гришкой и Федькой стояли у крыльца, когда услышали возмущенный голос Гаврилы Семёновича:

— Да ты в своём уме⁈ Мы с вас из ледяной воды выволокли, один хлеб ели, а теперь нам в Божий дом путь закрыт⁈

Мы пошли сквозь толпу. На ступенях часовни стоял Архип — староста поселенцев. В годах, но не немощный, высокий, с седой бородой до пояса, он стоял перед урядником. Чуть дальше проход перегораживали крепкие семейские мужики.

— Не гневись, служивый, — басил Архип, — Мы благодарны вам за спасение, век Бога за вас молить будем. Но церковь эта по старому обряду освящена. Вы креститесь щепотью, в вас никонианская ересь. Войдёте — оскверните место Божие. Стройте себе свою часовню, а в нашу не пустим. Таков закон.

Толпа казаков позади нас низко шумела.

— Ересь⁈ Да если б не мы, вы бы этой ереси на дне Амура молились!

— Шашку достану и покажу, чей тут острог!

Месяцами копившееся от всех бед напряжение искало выход. Архип насупился, старообрядцы похватались за топоры и вилы, неведомо как оказавшиеся под рукой.

В этот момент на крыльцо без тулупа, в одном мундире ворвался Травин.

— А ну молчать! — рявкнул он так, что с крыши церквушки пополз снег.

Обе стороны притихли.

— Значит так! Мы здесь — государев гарнизон! Православные все. Но силу в вере применять не позволю! Архип, церковь вы строили, но мы помогали. Не пускаете — Бог вам судья! Но коли из-за неё будет смута, я ваш приход за частокол выставлю, в чисто поле! Понял?

Архип смотрел вниз, но позиции не сдал.

— А вы! — Травин повернулся к казакам. — По избам! Будет нам по весне церковь, коль на то пошло. Разойдись!

Люди начали расходиться, кто ругаясь, кто крестясь. Но худой кафтан уже начал рваться. Лагерь незримой чертой поделился надвое.

И хуже всего пришлось Федьке.

Вечером того же дня мы рубили дрова за амбарами. Федька махал топором по чурбакам с такой злостью, что щепки летели во все стороны.

— Не пускают, — бормотал он, смахивая пот со лба. — Архип Агафье запретил не то, что говорить, смотреть в мою сторону даже. Говорит, не отдадут девку за «щепотника».

Гришка, сидевший на поленнице и лениво правивший оселком свой тунгусский нож, скривился.

— А ты чего думал, полюбовничек? Что ради тебя одного свои порядки перепишут? Говорил же — нечего к бабам лезть, когда война на носу.

Федька замер. Топор в его руках блеснул. Он медленно повернулся к Григорию, у добродушного парня кровь начала заливать глаза.

— Зависть тебя одолела, — выплюнул Фёдор. — Не ты с Агафьей под венец пойдешь.

Гришка медленно встал. Облизнул губы.

— Чего ты сказал? — его голос стал тихим и опасным.

— Что слышал. Вроде умный, да в дураках остался. Сам с Агафьей не сладил, а теперь вот злорадствуешь сидишь!

Гришка положил нож и шагнул вперёд. Фёдор отшвырнул топор. В следующий миг сошлись в молчаливой драке. Ни звука, только злые удары кулаков и тяжёлое сопение. Гришка бил по-боевому резко, но невысокий Федька брал массой и дикой обидой. Казаки упали в снег, разметав сложенные дрова.

— Стоять, остолопы! — заорал я, бросаясь между ними.

Я успел поймать Гришку за локоть занесенной руки, а Федьку толкнул коленом. Почти заживший ожог напомнил о тупой болью, но я удержал дерущихся.

— Псы шелудивые! — раздался за моей спиной ледяной голос Гаврилы Семёновича. Урядник стоял, сложив руки на груди. — Своим же морды бьете из-за бабы?

Оба тяжело дышали, стирая юшку с разбитых губ, исподлобья глядя друг на друга.

— Травин всё видел из окна, — процедил Гаврила Семёнович. — И велел передать: раз у вас дури столько, что девать некуда, пойдёте её в тайге вымораживать.

Урядник ткнул пальцем в нас троих.

— Снег уже стаивать начал, верховьях Зеи есть старая тунгусская тропа. Дойдете до Чёрного распадка, проверите, не случился ли обвал, ну и на следы богдойцев посматривайте. Жданов, ты пойдешь за старшего. Пока эти двое не помирятся или не замерзнут к чертям собачьим — в лагерь не возвращайтесь. Выступаете с рассветом.

Ехали молча. Буряточка мерно месила подтаявший влажный снег. Два дня мы шли вглубь тайги, пробираясь по суровым непроходимым дебрям. Гришка и Федька не разговаривали друг с другом вообще, обмениваясь лишь короткими фразами со мной.

Погода пошла прескверная. Днём снег таял, а ночью ударял мороз, накрывая поверхность крепким настом. Идти было мучительно тяжело.

На третий день мы вошли в Чёрный распадок — узкое ущелье между отвесными скалами. Снег здесь лежал глубокий и даже не собирался исчезать. Лошади почему-то нервничали. Буряточка всхрапывала, дергала ушами и сдавала назад, а монгольский жеребец под седлом Гришки то и дело мотал головой.

— Чуют что-то, — нарушил тишину Фёдор, снимая штуцер с предохранителя.

Я тоже достал свою британскую винтовку. Тишина распадка была опасной. Слишком уж мертвой.

— Ветер от нас, — тихо сказал Гришка. — Запах несёт вперёд.

И тут же, словно в ответ на его слова, снег впереди и по бокам пришёл в движение.

Из-за поваленных деревьев бесшумно начали появляться серые тощие тени. Волки. Это были звери, пережившие лютую зиму, движимые одним только голодом. Когда-то крупные, а теперь неестественно худые, с горящими безумием глазами. Их было больше десятка и они окружали лошадей, отрезая путь к отступлению.

— С лошадей! К скале! Спина к спине! — заорал Гришка.

Мы едва успели спрыгнуть и прижаться к ближайшей каменной стене, выставив стволы. Лошади дали волю страху и рванули обратно, пробивая себе путь грудью. Волки не захотели гнаться за здоровыми сытыми скакунами, ведь