Примкнуть штыки! - Сергей Михеенков

Туда же, в тыл, стали выносить и других раненых. Военфельдшер Петров и несколько курсантов складывали их в ряд под берёзой. Им помогал пожилой боец из взвода старшины Нелюбина. Тот самый, случайно назначенный санитаром. Воронцов издали узнал его.

– Перевязывайте быстрей! Лейтенант, перевязывайте, грузите в машину и везите не медля в госпиталь! – командовал капитан Челышев.

Раненые кричали, стонали, кто-то без конца звал маму, кто-то просил воды, а кто-то – покурить. Их трясло, выворачивало. Другие умирали молча, словно стеснялись обременять немощью своей истаивающей жизни тех, кому повезло остаться невредимыми. Иные – даже не приходя в сознание. Никого ни о чём они уже не просили, потому что ничего им было уже не надо. Их не страшили ни опасность повторной бомбёжки, ни возможная, с минуты на минуту, танковая атака, ни вся война, которая заполнила огромное пространство и составляла теперь суть жизни людей на сотни, тысячи километров вокруг.

Во втором отделении тоже были потери. Бомба попала в бруствер траншеи на стыке с третьим отделением, разворотила окоп, в котором прятались двое курсантов. Селиванов и Краснов помогли Воронцову вытащить их полузасыпанные землёй тела и перенести к дороге.

– Убитых – в воронку. Расширьте внизу лопатами. Побыстрее, побыстрее. – Капитан Челышев торопил курсантов и бойцов. – Складывайте в ряд. Плотнее, плотнее. Сейчас ещё и артиллеристы своих принесут. Оставьте место.

– Сдвигай, ребята, левый фланг. Всех надо уместить.

– Да куда уж, и так плотно положили. Пускай бы артиллеристы своих в другую воронку…

– Сдвигай-сдвигай. Им теперь не тесно. Всем места хватит.

– В два ряда придётся…

– Не надо в два ряда. Дай-ка лопату.

– Пошёл ты!..

Чтобы не слушать дальше нелепые препирательства курсантов, голоса которых время от времени заглушали звон бьющегося стекла, Воронцов сложил своих мёртвых на дне воронки, поплотнее сдвинул их друг к другу и пошёл искать Алёхина. После налёта он его не видел. И только теперь вспомнил о нём.

Алёхин лежал на дне траншеи вниз лицом. Похоже, он тоже был контужен. Воронцов нагнулся к нему, перевернул на спину.

– Живой?

Посиневшие губы Алёхина вздрогнули:

– Живой.

– Тогда давай вставай. Где твоя винтовка? Где она? Я не вижу её.

Алёхин тряс, мотал головой и не мог оторваться от земли. Казалось, он вжался своим телом в каждую ямочку на дне окопа, в каждую пору земли. И с каждым мгновением он сильнее и сильнее врастал в землю, спасшую его полчаса назад во время налёта.

– Встать! – закричал Воронцов; он не понимал, что с ним происходит, он действовал машинально, словно в нём сидел кто-то другой, более сильный и решительный, который точно знал, что надо делать. – Взять оружие!

– Сань… Сань… Ты что, Сань?.. – Алёхин поднял голову. Видно было, с каким трудом ему это удавалось. Голова тряслась, плечи и спина дрожали. На подбородке запёкшаяся кровь. Сгусток запёкшейся крови. «Похоже, – подумал Воронцов, – что тоже из ушей натекло. Контузия. Тоже контужен. Здесь все контуженные. Убитые, раненые и контуженные».

– Я плохо слышу. Говори громче. Я думал, ты ранен. Вставай. Где твоя винтовка?

Они начали лопатками выбрасывать со дна полузаваленной траншеи комья земли, куски изрубленной древесины. И каждый очередной ком выброшенной им земли, ударившись, отзывался уже не только в его ушах, но и во всём теле звоном и хрустом бьющегося стекла. Но винтовку Алехина они нашли в другом месте, за траншеей, под поваленной берёзой. Видимо, её смахнуло с бруствера взрывной волной. Приклад треснул пополам, ствол согнут в дугу. Осколками изуродовало и заклинило затвор, пробило магазин, сорвало намушник. Алёхин взял винтовку в руки, положил на колени, попытался вытряхнуть из затвора песок и заплакал.

– Ну не мог я за нею подняться! Когда они налетели… Сань, что мне теперь делать? Меня отдадут под трибунал?

– Вот, возьми пока мой автомат.

– А что ротный скажет? Кто я теперь без винтовки? Знаешь, что может быть за утрату личного оружия?

– Винтовку можно найти в траншее. Раненых уносили без оружия. Их винтовки где-то здесь. Поищи.

– А номер?

– Да кому теперь нужен твой номер? Давай, пока тихо. Где-нибудь найдём.

Алёхин побежал по траншее. Он перешагивал через стволы деревьев, протискивался мимо своих товарищей, которые копошились повсюду, выбрасывали из-под ног землю, поправляли брустверы, извлекли из завалов свои вещмешки, боеприпасы и личные вещи. Алёхин заглядывал в пустые ячейки, откуда только что вынесли убитых и раненых. Он уходил всё дальше и дальше, где искать винтовку было уже бессмысленно. Но остановиться он уже не мог.

– Ты кого ищешь, Алёхин? – окликнул его сержант Смирнов, когда курсант заглянул в его ячейку. – Воронцов жив?

– Жив. А винтовку мою… Взрывом, видать… Вот ищу себе другую.

– Ты что же, мудак, на бруствере её, что ли, оставил?

– Может, и на бруствере. Разбило в дребезги.

– Вдребезги. Котелок небось от осколков спрятал. Ищи теперь, раззява. Скоро атака. С чем в бой пойдёшь?

Алёхин не ожидал, что сержант Смирнов, этот простецкий малый, балагур и насмешник, который не имел привычки тыкать курсантам под нос своими сержантскими петлицами, может быть таким жёстким. «Вот он и доложит теперь лейтенанту, что я потерял винтовку», – шевельнулся в груди у Алёхина новый страх. Голова его гудела, и во время резких движений её нужно было придерживать.

– Оружие собрали и унесли туда. – Сержант махнул рукой в тыл.

«Нет, Смирнов не доложит, не такой он человек», – успокоился Алехин, с благодарностью посмотрел на коротко остриженный, в потных потёках затылок сержанта. Одним броском, который освоил уже здесь, на передовой, в окопах, он выбрался из траншеи и побежал туда, куда уносили раненых. Голову от боли раскачивало, виски сдавливало какими-то вибрирующими спазмами. Он поддерживал голову обеими руками. Каждый шаг ударами боли отзывался в затылке.

– Куда это он? – Из траншеи выглянул помкомвзвода Гаврилов. – Алёхин! Куда?! Ты ранен? Нет? Назад!

Алёхин в нерешительности остановился. Оглянулся. Он хотел было крикнуть старшему сержанту, что сейчас же вернётся, что он вовсе не ранен и не струсил, что только до старшины и обратно, но в это время тяжёлый снаряд, упруго шелестя, будто продираясь по тесному коридору, пролетел над обороной второго взвода и лёг на пригорке неподалёку от санитарных машин. Другой тут же поднял чёрную грязь на дне лощины. Третий тоже упал с недолётом. Так начинался первый артиллерийский обстрел, один из многих, которые предстояло пережить подольским курсантам в эти дни под Юхновом. Тяжёлые 105– и 150-миллиметровые снаряды полевых гаубиц вспарывали землю в лощине и в поле, вокруг шоссе и в березняке. Курсанты и десантники снова замерли в ячейках.