Цирцея - Мадлен Миллер

Этот царевич и был тем смертным, которого я видела в водах горного озера. Но видение не обо всем мне поведало: Тесей мог бы погибнуть, если б не царевна Ариадна. Она полюбила его и, чтобы спасти, тайком передала ему меч и научила, как выбраться из Лабиринта, а ей об этом сам Дедал рассказал. И все же, когда Тесей вышел из Лабиринта и Ариадна увидела на его руках кровь чудовища, она заплакала, но не от радости.

– Я слышал, – сказал Гермес, – она испытывала к этому существу какую-то противоестественную любовь. Часто приходила к его клетке, тихо разговаривала с ним через решетку, приносила лакомства с собственного стола. Однажды она подошла слишком близко, и чудовище укусило ее за плечо. Она убежала, Дедал зашил рану, но шрам у основания шеи остался – шрам в форме короны.

Я вспомнила лицо Ариадны, сказавшей: мой брат.

– Ее наказали? За помощь Тесею?

– Нет. Они бежали вместе, как только с чудовищем было покончено. Тесей женился бы на Ариадне, но мой брат захотел взять ее себе. Знаешь ведь, как он любит легконогих. Он велел Тесею оставить Ариадну на острове и сказал, что придет и заберет ее.

Я поняла, кого из братьев имел в виду Гермес. Диониса, властелина плюща и винограда. Буйного сына Зевса, которого смертные зовут Освободителем, ведь он избавляет их от забот. По крайней мере, подумала я, с Дионисом она будет танцевать каждый вечер.

Гермес покачал головой:

– Он явился слишком поздно. Ариадна уснула, и Артемида убила ее.

Я решила даже, что ослышалась, – так буднично он это произнес.

– Что? Она убита?

– Я сам проводил ее в царство мертвых.

Эту грациозную девочку, полную надежд.

– Но за что?

– Я так и не добился от Артемиды прямого ответа. Сама знаешь, какой у нее скверный характер. Чем-то там Ариадна ее обидела.

Он пожал плечами.

Я знала, что против олимпийца мое колдовство бессильно. Но в этот миг готова была попытаться. Призвать все свои чары, вселить свою волю в духов земли, зверей, птиц, натравить их на Артемиду, и пусть узнает, каково это, когда на тебя охотятся по-настоящему.

– Ну полно! – сказал Гермес. – Будешь плакать каждый раз, как умирает смертный, – через месяц утонешь.

– Уходи, – ответила я.

* * *

Икар, Дедал, Ариадна. Все теперь в тех сумрачных полях, где руки заняты лишь пустотой, где ноги больше не касаются земли. Ах, если б я оказалась рядом! Но что изменилось бы? Гермес верно сказал. Смертных убивают каждую минуту – мечи и кораблекрушения, свирепые звери и свирепые люди, болезни, небрежение, старость. Такова их участь, как говорил Прометей, такова их общая история. И какими бы яркими они ни были при жизни, какими бы ни были одаренными, какие бы ни творили чудеса, все равно обратятся в прах и дым. В то время как самый ничтожный и бесполезный божок продолжит всасывать прозрачный воздух, пока не померкнут звезды.

* * *

Гермес вернулся, как и всегда. Я его пустила. Когда он блистал у меня в доме, берега мои не казались столь тесными, мысль об изгнании не давила так сильно.

– Расскажи новости, – попросила я. – Расскажи про Крит. Как Пасифая восприняла смерть Минотавра?

– С ума сходит, говорят. Все время ходит в черном – носит траур.

– Не говори глупостей. С ума она сходит, только когда ей надо.

– Говорят, она прокляла Тесея, и с тех пор беды преследуют его без конца. Слышала, как погиб его отец?

Но до Тесея мне дела не было, я хотела знать про сестру. Гермес, наверное, посмеивался про себя, потчуя меня все новыми историями о ней. Как она запретила Миносу ложиться к ней в постель и единственной ее отрадой стала младшая дочь, Федра. Как она бродила без конца по склонам Дикты и всю гору перекопала в поисках новых ядовитых трав. Все это я собирала по крупице и бережно хранила, как дракон – свое сокровище. Я понимала, что ищу чего-то, но чего – не смогла бы объяснить.

Как всякий хороший сказитель, самое интересное Гермес приберег напоследок. Однажды вечером он поведал мне, какую шутку сыграла с Миносом Пасифая еще в начале их совместной жизни. Минос привык любую приглянувшуюся девушку вызывать к себе в спальню и делал это прямо у Пасифаи на глазах. Тогда она наложила на мужа проклятие, превращавшее его семя в змей и скорпионов. И стоило ему возлечь с женщиной, змеи и скорпионы жалили ее изнутри, и она умирала.

Я вспомнила, как Минос и Пасифая бранились при мне. Сотня девушек, сказала тогда Пасифая. Вероятно, служанки, рабыни, дочери купцов и прочие, чьи отцы боялись царя и не смели поднимать шум. Всех их истребили просто так, ради минутного удовольствия и мести.

Я выпроводила Гермеса, закрыла ставни, чего не делала никогда. Всякий подумал бы, что я примусь накладывать какое-нибудь мощное заклятие, но к травам я и не притронулась. Мне стало легко и радостно. История эта, столь безобразная, нелепая и отвратительная, отрезвила меня. Пусть я заточена на этом острове, зато мне не приходится жить в одном мире с Пасифаей и ей подобными. Я подошла к львице и сказала:

– Всё. Больше о них думать не буду. Выброшу их из головы, хватит с меня.

Кошка смотрела в пол, прижав морду к согнутым лапам. Может, она знала то, чего не знала я.