Тайна Моря - Брэм Стокер

любую критику, и никакой враждебности было не пробиться через зачарованный круг ее лучезарного присутствия. Но я не мог понять ее отношения к Гормале. Марджори о ней знала, ведь я рассказывал, кто и что такое Ясновидица, о ее пророчествах и предостережениях; и все же по поведению девушки могло показаться, будто она не знает ничего. Марджори не говорила успокаивающе, как говорят молодые, желающие угодить старикам или подольститься к ним. Не говорила враждебно, как человек, твердо настроившийся на противостояние. В ней не чувствовалось жесткости, легкомысленности или склочности. И все же я видел, что у нее есть какая-то осознанная цель; и уже скоро мне стало очевидно, что знает об этом — или хотя бы подозревает — и старуха, хотя та и не могла ни понять этой цели, ни обнаружить ее.

Гормала раскрыла рот раз, другой, но колебалась; наконец она с усилием заговорила:

— Глас Рока не говорит словами, какие могут слышать смертные. Он говорит для внутреннего уха. К чему слова, когда внемлющее ухо понимает все!

— Но, — сказала Марджори, — если невозможно пересказать слова или если слов вовсе не было, не могли бы вы переложить в свои слова, что донесли вам те звуки?

Любому, кроме Ясновидицы, эта просьба показалась бы рассудительной, но духовидцы с их особым восприятием, которые сами не понимают, как видят будущее, едва ли могут перевести смутный и неопределенный замысел Неведомого в скудную и нескладную человеческую речь. Гормала задумчиво нахмурилась, затем на ее лице промелькнуло разочарование.

Она обернулась ко мне и рассерженно спросила:

— Что за юница без понимания расспрашивает о ниспосланной мне истине Гласа? Забери ее, пока она не посмеялась надо мной — а со мной и надо всем Роком!

Но Марджори ответила за себя:

— Прошу, не принимайте мои вопросы за праздный интерес; я хотела бы знать в точности, что было сказано. Слишком легко понять смысл превратно, когда разбрасываешься словами бездумно. Разве вы так не считаете?

Не думаю, чтобы у Гормалы Макнил было чувство юмора; если же и имелось, мне его видеть не доводилось. Иначе оно спасло бы ее от гнева — так уж приятно изложила Марджори свой вопрос, словно обращалась к человеку своего круга, к единомышленнику. Гормале это не угодило. Если в ее разуме на месте юмора находилась пустота, она наверняка хорошо об этом знала. Она не понимала девушку и недолго искала убежища в молчании, проистекавшем в равной степени из угрюмости и чувства собственного достоинства. Но Марджори не довольствовалась молчанием, продолжала как можно вежливей, но при этом как можно прозаичней, пока я не увидел, что Ведьма кипит внутри. Стоило вмешаться, ведь я не хотел неприятной сцены с участием Марджори, но я чувствовал, что девушка упорствует неспроста. Дай Гормале малейшее послабление — и она, чувствовал я, ушла бы и выжидала бы дальше, но натиск Марджори не позволял ей отступить, разве что — признав свое поражение. Гормала то и дело озиралась, как озирается загнанный человек или зверь, но все же с усилием сдерживалась. Наконец ее норов дал о себе знать: она побагровела, на лбу вздулись вены. Глаза вспыхнули, лицо пошло белыми пятнами, особенно возле носа. По блеску в глазах Марджори я видел, что этого-то она и добивалась. Она понизила голос, так что манера ее речи приобрела ледяную серьезность, но расспросов не прекращала.

И вот Гормала взорвалась и подалась к девушке в такой ярости, что на секунду я испугался, как бы в ход не пошли кулаки. Я приготовился отбиваться, если придется. Сперва от возмущения старуха даже зачастила на гэльском — слепая, раскаленная добела ярость мешала выбрать язык. В ней заговорила дикарка — на языке, что был ей лучше известен. Конечно, мы ничего не поняли и ответили только улыбками. Марджори улыбалась нарочито, словно хотела разозлить Гормалу; я улыбался, потому что улыбалась Марджори. Наконец, уняв порыв чувств, Гормала сообразила, что мы не понимаем ни слова, и с усилием, от которого ее трясло, перешла на английский. С ним пришла и сдержанность, какой требовал этот язык. Теперь старуха не просто бранилась, а оглашала живописное полупророчество, замешанное на ненависти. Суть ее обвинений сводилась к тому, что Марджори насмехается над Роком, Судьбой и Гласом. Мне, не понаслышке знакомому с тем, о чем она говорила, было страшно это слышать. Такое обвинение граничило с кощунством, и оно меня больно задело, меня разгневало, что ему подверглась Марджори. Я уже хотел вмешаться, но Марджори невидимым для Ведьмы жестом велела мне молчать.

Девушка прервала тираду разгневанной старухи тихо, язвительно и подчеркнуто вежливо:

— Вы несправедливы: я нисколько не насмехалась. Я не насмехаюсь над чужой религией, как и над своей. Я только задала несколько вопросов о том, что, судя по всему, касается моего друга.

Странно, но сильнее всего на Гормалу подействовали слова о религии.

— Кто ты такая, бесовка, что смеешь срамить меня, ту, кто была доброй христианкой всю жизнь? Что у тебя за религия, если ты позоришь мою?

Марджори говорила с напором, но не теряя внешних приличий:

— Но я не знала, что в христианской вере есть такие вещи, как Рок, Глас и Судьба!

Старуха расправила плечи — на миг она стала истинной Ясновидицей и Пророчицей. Ее слова отдались во мне — и я видел, что отдались они и в Марджори. Хотя держалась Гормала гордо, губы ее побелели:

— Так знай, что в Божьем мире есть силы и малые, и великие, а пути Его полны чудес. Смейся, ведь я всего лишь старуха, но мне даны Видения, в моих ушах звучит Глас. Гордись своим невежеством перед чужими познаниями. Кривись из-за истин, накопленных за века опыта, и прячься под покровом невежества от любых тайн. Но попомни мои слова! Настанет день — и уж скоро, — когда ты заломишь руки да взмолишься всей силой и скорбью своей души, чтобы тебе указал путь свет, какого ты еще не знаешь!

Она замолчала, словно в трансе, остолбенев, как гончая при виде добычи. Затем высоко воздела руку над головой, словно вытягивая свое сухощавое тело до бесконечной длины, и заговорила отрешенным, торжественным голосом:

— Вижу тебя в темной ночи, в бешеном приливе меж скал, посреди мятущихся волн. И — чу! — саван парит по-над взбитой пеной!

Гормала стихла и несколько секунд приходила в себя. Тем временем Марджори, побелев как смерть, хоть по-прежнему держась гордо, слепо нашарила и сжала мою руку. Ни на миг она не отрывала глаз от старухи.

Вновь овладев собой, Гормала