Парижский след - Иван Иванович Любенко

Одноэтажный, но с угловой башенкой под чешуйчатой кровлей, он был настоящей визитной карточкой своего хозяина-архитектора. Вместо простых наличников окна обрамляла затейливая резьба, а центральное из них венчал фигурный кокошник. Даже крыльцо с точёными столбиками казалось не утилитарной пристройкой, а произведением искусства. Этот архитектурный изыск не кричал о богатстве, но говорил о безупречном вкусе и задавал тон всей улице.

Ардашев повернул бронзовую ручку механического звонка. За широкой резной дверью раздалась короткая дребезжащая трель, словно велосипедист просил пешехода уступить дорогу.

Спустя минуту створка отворилась, и на пороге появилась пожилая дама. Строгое тёмное платье с кружевным воротничком, тщательно уложенные седые волосы — весь её облик говорил об аккуратности, но испещрённое мелкими морщинками лицо казалось печальным.

— Что вам угодно, сударь? — тихо спросила она, разглядывая мокрого гостя.

— Простите за беспокойство. — Клим приподнял котелок. — Я к Николаю Матвеевичу по важному делу. Моя фамилия Ардашев. О встрече с ним я заранее не договаривался. Хотелось бы надеяться, что, несмотря на это, он соблаговолит меня принять.

Женщина кивнула и отступила в сторону, пропуская его внутрь.

— Проходите, пожалуйста. Раздевайтесь. Вот вешалка и стойка для зонтов. Муж в кабинете.

В прихожей отчего-то пахло воском, как в храме. Следуя за хозяйкой через небольшой, уютно обставленный зал, Клим вдруг замедлил шаг. Его взгляд зацепился за круглый столик у окна, накрытый вязаной скатертью. На нём стояла фотография в деревянной рамке — портрет молодого человека в форме телеграфиста. А рядом с карточкой, несмотря на дневное время, горела, роняя восковые слёзы, толстая церковная свеча.

Ардашев остановился как вкопанный. Пламя свечи дрожало, отбрасывая блики на лицо молодого человека, делая его почти живым.

— Простите, сударыня, — проговорил он, понизив голос. — Я, вероятно, явился не вовремя? У вас, кажется, горе?

Старушка обернулась, и в её глазах блеснули слёзы.

— Нет, что вы… Проходите к мужу, он ждёт.

— Видите ли, — мягко возразил Клим, не двигаясь с места, — я, собственно, хотел бы поговорить и с вами тоже.

Он полез во внутренний карман сюртука, достал фотографию Натальи Семицветовой, которую взял в комнате на рю Муфтар, и бережно протянул её женщине.

— Взгляните.

Хозяйка дома взяла снимок дрожащими руками. Едва взглянув на изображение, она судорожно вздохнула и прижала руку к губам.

На звук голосов из кабинета вышел высокий старик с благородным лицом и седой бородкой клинышком. Николай Матвеевич Безымянский, несмотря на восьмой десяток, держался прямо, но в его походке чувствовалась усталость человека, прожившего долгую и непростую жизнь.

— Кто здесь, Верочка? — спросил он, щурясь.

— Меня зовут Клим Ардашев, — ответил за хозяйку Клим. — Я привёз вам весть из Парижа. Там в вещах покойного, кроме фотографии барышни, был найден ещё и кружевной платок с вышитыми буквами «Н» и «С». К сожалению, он остался в полиции.

Женщина, не отрывая взгляда от снимка, прошептала:

— Наталья Семицветова…

Супруги переглянулись. В этом взгляде читалось всё: и боль, и страх, и смирение перед неизбежным. Они поняли, что гость знает их тайну.

— Пройдёмте в кабинет, — глухо предложил архитектор.

Когда они уселись в кресла, Ардашев первым задал вопрос:

— Скажите, вы получали письма от сына из Франции?

— Да, — тихо ответила Вера Игнатьевна.

— А вы отправляли ему послания на открытках с пейзажами?

— Нет, никогда, — покачала она головой. — Мы отправляли обычные письма в конвертах, да и то очень редко. А почему вы нас об этом спрашиваете?

— После его смерти меня допустили в комнату, где он жил, и дали возможность осмотреть его бумаги.

— Насколько я понимаю, вы тот самый Клим Ардашев, который спас премьер-министра Франции? — осведомился старик. — Читал о вас в «Новом времени».

— Совершенно верно, — подтвердил Клим.

— И вы точно не жандарм и не полицейский, а простой журналист? — продолжал допрос архитектор.

— Я чиновник по особым поручениям, служу в Министерстве иностранных дел. Мне поручено заниматься духовным завещанием вашего сына. В связи с чем мне выдана бумага, удостоверяющая мои полномочия.

Ардашев вынул из кармана документ и протянул его хозяину дома. Тот надел очки и принялся читать. Передав его обратно, сказал:

— Что ж, теперь всё ясно. Мы слушаем вас.

— Позвольте вопрос, который может показаться бестактным. Почему ваш приёмный сын Фёдор воспитывался в сиротском доме до семи лет?

Мать опустила глаза и промолчала, теребя платочек. Николай Матвеевич нахмурился, но тоже не проронил ни слова.

— Хорошо, — продолжил Ардашев. — Тогда, быть может, вы объясните мне другой момент: перед смертью ваш сын, называвший себя Франсуа Дюбуа, завещал сто тысяч франков — это тридцать семь с половиной тысяч рублей на наши деньги — ставропольскому «Убежищу для сирот».

— Сколько?! — ахнула Вера Игнатьевна, всплеснув руками. — Откуда у Феди такие деньги? Он же писал, что живёт скромно, книжные переплёты ставит…

— Это была банковская тратта, выписанная в Петербурге, своего рода передаточный вексель на предъявителя, — пояснил Клим. — Только вот от кого он её получил — неизвестно. Не вы ли её ему прислали?

— Нет! — твёрдо ответил архитектор. — Мы люди не бедные, но таких капиталов на данный момент у нас нет.

Родители снова посмотрели друг на друга, и в их молчании Ардашев почувствовал недосказанность.

— Указывал ли Фёдор в письмах свой точный парижский адрес? — спросил он.

— Никогда, — ответила мать. — Мы долго не получали от него весточек. Думали, сгинул. И только в этом году пришло несколько писем. Некоторые из них, кстати, были явно вскрыты, печать сломана… Он писал, что работает в переплётной мастерской неподалёку от площади Сен-Мишель. Ничего серьёзного не сообщал, берег нас. Даже подписывался просто: «Ваш сын».

Клим поднялся, собираясь уходить. У двери он обернулся и задал последний вопрос:

— Кто вам сообщил о его смерти? Российские газеты об этом не писали.

Николай Матвеевич промолчал, глядя в пол.

— Гадалка поведала, — пряча глаза, ответила Вера Игнатьевна. — Я ходила к одной… Она карты раскинула и сказала: «Нет его больше. Кровь, казённый дом и дальняя дорога в никуда». Вот я и зажгла свечу…

Ардашев поблагодарил стариков и взялся за ручку двери.

— Постойте! — окликнул его архитектор. В его голосе звучала горечь. — Фёдор умер. Его больше нет. Что же вы пытаетесь теперь разузнать? Зачем ворошить прошлое?

— Мне поручено выяснить природу появления векселя, — серьёзно ответил Клим. — Если эти деньги получены преступным путём или украдены, то наш консул в Париже будет обязан вернуть их законному владельцу или французскому правительству. А если они чисты, то пойдут ставропольским сиротам, как и хотел ваш сын.

Старик кивнул, соглашаясь с доводом, и тихо произнёс:

— Удачи вам, молодой человек.

Дождь и не думал прекращаться. Небо затянуло свинцовой пеленой, и