Белый Север. 1918 - Яна Каляева

— Дисциплина будет восстановлена! — долетел откуда-то голос Жилина. — Запомните это накрепко, бойцы. Р-р-азойтись!

Возвращались молча. Не сразу, но Максим всё же сумел заставить себя заговорить:

— Не круто ли берёте, Вячеслав Александрович?

— Ну, круто, — признал Жилин. — А как с ними еще? Коли желаете, можете составить на меня докладную. Я готов ответить перед командованием по всей строгости. Но я не позволю этому отряду развалиться раньше, чем мы выполним свою задачу. Осторожно, товарищ комиссар, здесь бревно поваленное… не споткнитесь.

Такое будничное отношение к насильственной смерти просто не помещалось у Максима в голове, потому неожиданно для себя он обратился к иррациональному:

— Не боитесь вы Бога, товарищ офицер…

Жилин споткнулся, но устоял. Глянул на комиссара с удивлением, задумался.

— Действительно, надо бы наведаться к капеллану.

Перекрестился и зашагал в другую сторону.

До утра Максим так и не смог заснуть.

* * *

Следующую ночь провели в Усть-Кыме, где стоял французский лагерь. Офицеров и комиссара французы пригласили ночевать к себе. У них были высокие палатки из плотного полотна, приспособленные для обогревания жаровнями. Под навесом Максим заметил аккуратно сложенные лыжи. Хотя снег еще не выпал, зимнее снаряжение было наготове.

— Мы превосходно приготовились к вашей русской зиме, — сказал улыбчивый лейтенант на довольно чистом английском языке.

Неизвестно, как будет зимой, но сейчас в палатке оказалось сухо и тепло. По счастью, койка для Максима нашлась в палатке, где было только одно свободное место, так что на весь вечер он оказался избавлен от осточертевшего общества соотечественников. Лейтенант вежливо извинился, что плохо успел выучить русский язык, и поняв, что французского гость не знает, уверенно перешел на английский.

У французов были хрустящие сухари и невероятно вкусные консервы — куда качественнее тех, что поставлялись русским офицерам. Лейтенант разжег керосиновый примус и приготовил глинтвейн из красного вина, щедро сдобренного сахаром и корицей.

Поминутно извиняясь за бесцеремонность, лейтенант уточнил значение нескольких русских выражений; сказал, что мечтает не только помочь союзникам в борьбе с германцами, но и выучить русский язык, чтобы по возвращению на родину прочитать великого Толстого в оригинале.

Максим решил, что образованный лейтенант перепутал английские слова, и, желая поддержать его в изучении иностранных языков, поправил:

— Вы сейчас сказали «германцы» вместо «большевики».

— Разве здесь есть ошибка? О, я имел в виду «немецкие агенты». Война скоро закончится, ведь перемирие с Германией ожидается со дня на день. К счастью для вас и к сожалению для меня — едва ли я успею отличиться и получить звание капитана. Придется выслуживать его годами гарнизонной службы…

— Вот уж о чем беспокоиться не стоит. Здесь война продлится еще долгие годы. Успеете себя проявить.

— При всем уважении, месье комиссар, вы заблуждаетесь, — улыбнулся француз. — Наше командование сообщает, что исключительная точность артиллерийского огня этих… как вы назвали их… большевиков связана с присутствием немецких инструкторов в их отрядах. Едва Германия сложит оружие, инструкторов отзовут, и немецкие агенты тут же прекратят боевые действия.

Максим пожал плечами и не стал развивать эту тему, чтобы не обнаружить излишней осведомленности. Как бы ни был любезен лейтенант, в прифронтовой полосе не стоит вызывать подозрения. Вместо того до полуночи говорили о литературе. Максим припомнил, что Тургенев и Мопассан уже умерли, так что можно спокойно обсуждать их творчество без риска спалиться на анахронизме. Оказывается, обоих этих авторов считали не то чтобы непристойными, но несколько фривольными; по крайней мере от матушки своей лейтенант их книги скрывал — не хотел фраппировать старушку.

В тепле палатки, под глинтвейн и интеллектуальную беседу Максим отогрелся не только телом. Попустило немного и от позора, которым была покрыта вся его деятельность в этом только начавшемся, но уже осточертевшем походе. Он добросовестно выдавал положенные вдохновляющие речи, но опыт выступлений на бизнес-митингах никак не помогал мотивировать на бой людей, мобилизованных насильно или в качестве альтернативы концлагерю; солдаты даже не давали себе труда скрывать мрачные усмешки, слушая комиссара.

На ночь французы достали походные койки — металлические раскладушки, обтянутые парусиной. После сырых, наспех собранных настилов это было все равно что ортопедический матрас. Снилась Маруся, и во сне она не смотрела сквозь него, отнюдь… Разбудил Максима аромат свежесваренного кофе, отменно крепкого — куда там едва заваренной бурде из «Пур-Наволока». Максим тепло простился с французами, надел впервые за неделю полностью высохшие ботинки и начал было верить, что весь этот поход — не такой уж фейл.

Напрасно, разумеется. Дезертирство и последовавший за ним расстрел не улучшили моральный климат в коллективе: офицеры орали еще шибче, солдаты усмехались еще кривее. Вдобавок зарядил мелкий холодный дождь, а по утрам поверхность луж подергивалась наледью. Передохнуть с дороги надеялись в Усть-Цильме, где и планировалось держать оборону от партизан. Это село на восемьсот дворов было больше и древнее большинства уездов Северной области. Находилось оно на слиянии Печоры с двумя местными реками, потому имело местное стратегическое значение.

Усть-Цильма встретила авангард измотанного отряда огнем. Один из офицеров заорал «Ложись!», и ближайшие солдаты немедленно повалились наземь, сохраняя между собой какое-то подобие дистанции.

— Мы что… в штыковую сейчас пойдем? — растерянно крикнул Максим залегшему неподалеку офицеру.

Тот сначала отполз с места падения и только потом ответил насмешливо:

— Отстаете от жизни, комиссар! Так только в первый год войны делали.

Максим растерялся. В его понимании солдаты теперь должны были броситься в атаку на противника под обязательное «ура»… а что еще тут можно сделать?

— Кто старой закалки был и в полный рост шел на пулеметы, — крикнул ему офицер, снова перекатившись, — они в раю уж теперь. А мы — выучились!

Максим намёк понял и тоже начал отползать по мокрому мху. Стрельба между тем стала реже, а после прекратилась полностью, но команда подниматься прозвучала только метров двести спустя. Когда Максим добрался до офицеров, те уже обсуждали сложившуюся ситуацию.

— Стрелков четверо, вооружены винтовками, — докладывал один. — Нас ждали и подпустили поближе намеренно, чтобы поразить наверняка.

— До Усть-Цильмы полверсты, а то и больше, — не удержался Максим. — Чем они там вооружены, раз так «подпустили»?

Жилин глянул на него как на умственно отсталого. Максим тут же пожалел, что не осилил промолчать. Нервы, черт бы их побрал. Все-таки впервые в жизни оказался под обстрелом.

— Скорее всего, мосинками, товарищ комиссар, самыми обычными трёхлинейками, — подчеркнуто