Казачий повар. Том 2 - Анджей Б.

— Тайга плачет. Большая вода идет. Очень большая, — мрачно изрек Дянгу, стоя на караульной вышке и вглядываясь в бесконечные леса на севере.

И она пришла. Сначала мелкие ручьи, питавшие наш колодец, вздулись, помутнели и превратились в ревущие потоки, несущие вырванные с корнем деревья и комья грязной пены. Затем сам Амур, освободившись ото льда, начал стремительно подниматься, выходя из берегов, поглощая песчаные косы и прибрежный кустарник.

Уровень воды возрастал не по дням, а по часам. Лагерь, отстроенный нами с таким трудом, стремительно превращался в остров.

— Тревога! Все на берег! Поднимать гати! Спасать припасы! — Закричал сорванным голосом Травин, когда первые грязные волны лизнули нижние бревна частокола.

Началась битва, в которой шашки и штуцера были бесполезны. Нашими орудиями стали лопаты, топоры и мешки с песком.

Лагерь забыл о былых распрях. Казаки, истово крестящиеся старообрядцы, орочи и даже молчаливые гольды, прибившиеся к нам за зиму, работали как единый отлаженный механизм. Мы возводили фашины, специальные заграждения из плотно связанных пучков тальника и хвороста, перекладывая их глиной и камнями.

Игнат Васильевич командовал обороной со стороны реки. Дед, засучив порты выше колен, стоял в ледяной жиже и махал руками:

— Плотно вяжите! Глину не жалей, Архип, не на продажу мажем! Прутья крест-накрест клади, чтоб водой не смыло!

Архип, староста староверов, сбросив свою тяжелую поддевку, на пару с Федором таскал огромные кули с мокрым песком. Они укладывали их в основание фашин, укрепляя самую опасную брешь, куда вода била с наибольшей силой.

Я же метался между кузницей и амбарами. Вода подбиралась к продовольственным складам. Пришлось срочно эвакуировать самое ценное: муку, соль, сухари и порох. Мы перетаскивали все это на крыши самых высоких изб и в новую часовню, стоявшую на небольшом пригорке. Лошадей тоже пришлось перевести туда, сбив их в плотный, храпящий табун.

На третий день наводнения вода остановилась. Наш острог представлял собой жалкое зрелище: жалкая кучка темных строений, возвышающихся над бескрайним, мутным, бурлящим морем. Большинство землянок было затоплено по самую крышу. Мы спали вповалку на чердаках, в конюшнях и в часовне, слушая, как вода плещется о стены.

Но самое страшное было впереди. Вода начала спадать, оставляя после себя слой зловонного ила, мертвую рыбу, выброшенную на берег, и гниющую органику. Тайга превратилась в гигантское, смердящее болото. Весеннее солнце нещадно палило, испаряя эту жижу, и воздух над лагерем стал тяжелым, влажным, как в парной, и ядовитым.

Так в острог пришла «болотная лихорадка», суровый сибирский ответ малярии и брюшному тифу вместе взятым.

Началось все с мелкого озноба и ломоты в костях. Затем температура взлетала до небес, люди начинали бредить, метаться по топчанам, кожа покрывалась испариной, а потом желтела.

Первым слег Терентьев. Могучий казак, еще вчера таскавший бревна, как спички, теперь лежал на сене в часовне, стуча зубами от ледяного холода, хотя на нем было три тулупа, а лоб пылал. Чуруна, его молодая жена-орочанка, сидела рядом, беспрерывно обтирая его лицо мокрой тряпицей, и ее темные глаза были полны немого ужаса.

Следом за ним слегли еще пятеро. Потом двое старообрядческих детей. Затем сам Архип. Лазарет, спешно организованный в просторной избе, переполнился.

Семен Иванович, наш фельдшер, валился с ног.

— Это гнилой воздух, Жданов. Миазмы из болот. И вода. Вода отравлена падалью и гнилью. Кипятить! Кипятить все, что попадает в рот! Но этого мало, — глухо говорил он, оттирая руки спиртом после очередного обхода.

— А хинин? — С надеждой спросил я, вспоминая то немногое, что знал о лечении подобных болезней.

— Откуда ему тут взяться? У нас есть только то, что дает тайга. Кора ивы снимет жар, но саму хворь не выгонит. Людям нужна сила. Им нужна еда, которая не отравит их окончательно, а даст организму бороться. Это по твоей части, Митя.

И я взялся за дело. Проблема заключалась в том, что обычная, сытная еда — мясо, сало или пшено сейчас была для больных ядом. Их воспаленные желудки не могли переварить тяжелую пищу. Вода в колодце помутнела, пить ее было опасно даже кипяченой.

Нужно было что-то легкое, питательное и обеззараживающее. И здесь мой опыт, как кулинарный, так и шаманский, который я по крупицам собирал у Дянгу и Хэнгэки, должен был слиться воедино.

Я организовал кухню прямо на улице, под навесом. Костры горели круглосуточно. Я вспомнил про бухлер, который поставил меня на ноги. Тогда бараний бульон сработал безотказно. Я был уверен, что и сейчас справлюсь.

У нас оставалась пара замороженных туш с зимней охоты. Я разрубил кости, бросил их в огромные котлы, залил кипятком и начал варить густой, прозрачный бульон, щедро сдабривая его диким чесноком и сушеными кореньями сараны, которые Умка успела собрать до потопа.

Запах жареного мяса и чеснока плыл по лагерю, внушая надежду.

Когда бухлер был готов, мы с Умкой и Семеном Ивановичем начали разносить его по больным.

Я поднес миску Терентьеву. Ваня, с трудом сфокусировав на мне пожелтевшие глаза, слабо кивнул, сделал пару глотков горячего, ароматного бульона и откинулся назад.

Я ждал чуда. Ждал, что, как и в случае со мной, жирный навар разгонит кровь, вернет румянец и одолеет жар.

Но чуда не произошло.

К вечеру Терентьеву стало хуже. Его начало рвать так страшно, что изможденное тело забилось в судорогах. Бухлер, который должен был стать лекарством, оказался слишком тяжелым для его воспаленного нутра. То же самое произошло и с другими больными. Богатый мясной бульон не усваивался, вызывая лишь новые приступы рвоты и усугубляя обезвоживание.

Старые проверенные методы давали осечку.

Я стоял над котлом с остатками бухлера, сжимая в руках деревянный черпак, и чувствовал, как внутри поднимается темная, липкая паника. Моя хваленая «кулинарная магия», моя интуиция, которая столько раз спасала нас от цинги, отравлений и дурмана, сейчас оказалась бессильна. Я не понимал, что делаю не так.

Глава 15

— Не идет им, Митя, — устало и почти обреченно произнес Семен Иванович, подходя к моему навесу. Из-за ввалившихся щек и темных кругов под глазами фельдшер выглядел живым мертвецом. — Их нутро мясо не принимает, а в пустых кишках яд копится. Если не найдем способ накормить их так, чтобы желудок принял, к концу недели мы придется копать могилы прямо в этой грязи.

В этот момент Умка, в это время обтиравшая лица больных, подошла к нам. Ее синие глаза были полны тревоги. Она положила свою