Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

До сих пор я рассказывала о зверствах, творимых всяким сбродом, отбросами общества; но, ограничившись этим, я погрешу против истины. Среди «сорокадневников» бесчинствовали лишь низкородные. Я сомневаюсь, что многим из тех, кто поприличнее, удалось пробраться в город. Но кто же пришел к нам на более длительный срок? Они были благородны до мозга костей, голубая кровь, сливки десятка наций, которые приняли христианство за короткую дорогу к вину и женщинам.

К чему тащиться в дальние страны, к чему обливаться потом среди мулов и верблюдов, – они не настолько глупы. Свои потребности они вполне могли удовлетворить у нас в Лангедоке, который и находился-то под боком. Они могли бы наслаждаться нами и требовать у папы отпущения грехов. К сожалению, праздник в честь Ля-Мадлен возбудил в них новую жажду, и им хватило часа, чтобы понять это. Они хотели нашей смерти. Женщина доставляет не меньше удовольствия, если она бездыханна, удовольствия не меньше, а покорности – больше. Кровь гораздо ярче вина, а проливать ее не так накладно.

Не их вина, что они узнали об этом, – виноват наш дьявольский южный климат.

Под их большую часть года занавешенным тучами северным небом Судный день, должно быть, казался очень близким – не выше городских крыш. Здесь же, у нас, небо всегда синее и беспредельное. И под этим небом люди совершали злодеяния, забыв о Господе как таковом.

Кроме того, они привезли своих священников. Это северное духовенство фанатично и очень опасно. Если бы крестоносцы хотели просто надругаться над городом, то какое празднество они могли бы устроить, но первым в город вошло их отребье, предводительствуемое святошами. Чувство юмора начисто отсутствовало у всех, бездной других наклонностей мог похвастать каждый. Наших женщин поджигали именно святоши, дабы этот сброд не успел поддаться своим самым низменным инстинктам.

Когда шлюхи вбежали в Сен-Назер, ища убежища на паперти и у главного престола, последовавшие за ними набожные мужчины перерезали им глотки. Настоящий крестоносец использует шлюху по назначению, что могла подтвердить ля Мамлон, а иногда и пища в наших желудках, эти же слабоумные умели только уничтожать. Благочестивые мясники приобрели вкус к смерти, к ее изощренности. Они вонзали жерди или копья под ниспадающие оборками юбки, превращая их владелиц в статуи – без волос ли, в одежде ли, но каждая – просто олицетворение остроумия. Они обвиняют нас в том, что здесь мы признаем двух Богов, один из которых – Сатана. Я больше чем уверена – наш Сатана никогда бы такого не сделал. И он никогда не подумал бы, что это смешно.

К тому времени огромная крыша собора потекла. Медь ли капала на землю, свинец, смола – кто может сказать?

Множество добрых людей погибло вместе с крышей. Акробаты, танцоры, грудастые мужчины и эксцентричные женщины взобрались на нее в поисках спасения – если они втащили туда своих верблюдов и слонов, значит, я их не разглядела. Все они, разбившись вдребезги, окрасили придел своей кровью. Последними погибли те странные лохматые дети, которых я уже поминала как рожденных мужчинами в результате противоестественных отношений между ними. Эти порождения порока обладали большей ловкостью, чем простые смертные, ибо вместо ног у них руки с длинными гибкими пальцами, так что они, дразня своих убийц и огромные языки пламени, перепрыгивали с места на место до тех пор, пока им было куда перепрыгивать, а потом тоже разбились о землю. Ни одна из этих диковин не осталась в живых. Уцелели лишь одна-две монахини, огражденные каменными стенами. Пламя разгорелось слишком жарко, чтобы проявить изобретательность.

На моих глазах перед собором свершилось множество и более заурядных злодеяний, но воспоминания о них лишают меня покоя. Я также не напишу ни об изнасиловании детей, ни о надругательстве над ранеными. На войне – это обычное дело, не говоря уже о крестовых походах. В балладах все описывается более героически, а для истории это – трагические страницы.

И вот когда Безье был уже практически мертв (а ведь еще пару минут назад жизнь била в нем ключом), мы увидели, что к нам стремительно мчится дерево. Его корни отделились от земли, но я едва ли могу сказать, что оно бежало, – скорее, оно летело по воздуху в каком-то сумасшедшем танце. Дерево ли? Конечно, это преувеличение. Мой разум отнюдь не дремал и мгновенно преисполнился ужаса. Дерево оказалось не выше саженца или какого-то длинного куста, громко визжавшего по мере приближения.

Наконец я признала Девушку-Рыбу, хотя ее кожа превратилась в кору, ее одежды, изодранные в лохмотья, придавали ей сходство с плакучей ивой, а ее волосы, тело и одеяние были неестественно ярко-зеленого цвета: она стояла под потоком воды, охладившим расплавленную медь, которая иначе погубила бы несчастную. Неудивительно, что крестоносцы ее пропустили. Она выглядела как менада или как труп из прошлогодней могилы. Немой помчался и, рискуя жизнью, схватил ее. Горбун в возбуждении прижал ее к земле, в то время как ее конечности продолжали извиваться под его огромным горбом.

Девушка-Рыба заговорила довольно внятно для себя, но на диалекте, который мы понять не могли.

– Она потеряла свое средство к существованию, – перевела ля Мамлон.

– Чепуха, – проворчал Ферблан. – Ее существование и есть средство к существованию. Она же танцующая шлюха.

– Ее девственность? Скажите ей, что она парит у нее над головой. Скажите, что я вижу, как она блестит.

Девушка-Рыба потянулась, сняла то, на что ей указали, и положила, куда велела ей ля Мамлон. Как только все было сделано, она снова заговорила на своем привычном тарабарском наречии, сбросила с себя Горбуна и пронеслась в диком танце по нашему саду, сбивая плоды инжира.

Арнольд Альмарик и Симон де Монфор все еще оставались в своих палатках, когда случилось дурное, но, в конце концов, они должны были выйти. Какой ребенок устоит перед костром? Никто не знает наверняка, что произошло между ними, хотя ходили слухи, что Альмарик как-то сказал: «Защищать ересь мечом – значит быть еретиком». Он таким образом будто бы пытался утешить Симона, скрупулезного во всем, что касалось организации резни. Некоторые также утверждали, что именно в Сен-Назере, через секунду или две после появления Девушки-Рыбы, он стал отцом выражения, ровно год спустя в Минервуа приписываемого уже Симону. Когда его упрекнули в том, что он сжигает не только еретиков, но и христиан, де Монфор сказал: «Предайте их всех огню и доверьтесь Богу, пускай Господь отберет своих».

Интересно, кто из них автор? Арнольд или Симон? Мужчинам, выступающим за правое дело, которое