Тень Тота - Михаэль Пайнкофер

— Ваши глаза, — с почти оскорбительной поспешностью отозвался Камаль. — Они сказали мне все.

— Правда? — Вдруг обессилев, Сара снова опустилась на край койки. — Неужели это так заметно?

— Боюсь, что да. Поэтому я и пришел. Можно я расскажу вам одну историю?

— Прости, Камаль, мне не до историй.

— Но моя вас заинтересует. Эту историю рассказывают у костра уже многие поколения туарегов. Она повествует о некоем Нефаре, погонщике верблюдов, как-то отправившемся на поиски самого зеленого, самого цветущего оазиса в пустыне. Он шел, как ему указывали люди, но, сколько ни искал, найти оазис не мог. Тысячу дней и тысячу ночей блуждал он по песчаному морю, как бедуины называют пустыню. Сначала воды у него было достаточно и для себя, и для верблюдов, но когда ее запасы истощились, верблюдов одного за другим ему пришлось бросать в пустыне. Наконец Нефар остался совсем один; он потерял все, что имел, и, допив последнюю каплю воды, заглянул в лицо смерти.

— И что случилось? — спросила Сара. Ее действительно несколько отвлек этот рассказ.

— Когда Нефар погибал от жажды и жизни в нем оставалось совсем немного, его нашел разведчик туарегов. Он взял умирающего к себе в палатку, накормил, напоил, Нефар поправился и набрался сил. Как-то ночью на привале он услышал разговор двух стариков-туарегов. Они говорили о самом зеленом, самом цветущем оазисе в пустыне, лежащем всего в одном дне пути. И как вы думаете, миледи, что сделал Нефар?

— Как что, он узнал у стариков, как туда добраться, и нашел оазис.

— А вот и нет. Нефар расстался с мыслью о поиске оазиса, едва не стоившем ему жизни. Он вернулся домой, женился и жил очень-очень долго. Только глупец ищет то, что нельзя найти, леди Кинкейд. Мудрый повинуется судьбе.

— Ты хочешь сказать, что я и есть такой глупец?

— Я этого не говорил. Но Аллах подал вам знак, миледи. Один из ваших спутников погиб, и не нужно быть ученым, чтобы растолковать этот знак. Не ждите, пока в пустыне истает весь ваш караван, как это случилось с Нефаром. Возвращайтесь, пока еще есть время.

Сара ответила не сразу. Все ее существо противилось тому, что говорил Камаль, но египтянин, мудрость которого, казалось, намного превосходила его возраст, высказал вслух ее собственные мысли. В глубине души она в самом деле хотела все бросить, вернуться домой и предаться своему горю. Но Сара по опыту знала, что этот путь ведет в никуда; в стране самозабвения царит лишь боль. Один раз она уже прошла долину скорби и не хотела туда возвращаться. Ее отец этого бы не хотел, и уж тем более Дю Гар…

— Ты прав, Камаль. В данный момент действительно лучше вернуться, и, признаю, я думала об этом. Но между твоей историей и нашей есть разница.

— Какая?

— Не природа отняла жизнь у Кеша и Мориса Дю Гара, а злая воля людей. Их убила не пустыня, а люди в черном, у которых даже недостало мужества открыть лица. Моих друзей поразил не удар судьбы, Камаль. Они стали жертвой человеческой алчности, и эту алчность нужно умерить, прежде чем она погубит еще немало человеческих жизней.

По взгляду Камаля трудно было понять, что он думает.

— Вот в этом и заключается разница между вами и нами, — тихо сказал он.

— О чем ты?

— Пропасть между Западом и Востоком, леди Кинкейд, не в различном цвете кожи и не в различных религиях. Нас отличает друг от друга то, как мы живем. На Востоке слушают судьбу и при необходимости покоряются ей, на Западе же живут так, как будто судьбы нет вовсе и все решает человеческая воля. Покоритесь судьбе, леди Кинкейд, я вас умоляю, иначе будет только хуже.

— Не могу, Камаль, — ответила Сара, глядя в умоляющие глаза египтянина. — Я должна довести свое дело до конца, хотя бы ради дяди, похищенного нашими врагами. Я надеюсь его освободить. Но ты вправе покинуть нас. Никто тебя за это не…

— Камаль остается. Он будет вместе с Сарой Кинкейд и ее людьми, даже если еще прольется кровь и погибнут люди. Спокойной ночи, миледи.

С этими словами проводник покинул каюту. Он был явно разгневан, и у Сары появилось чувство, что она совершает ошибку. И все-таки отступить она не могла. Уже принесено так много жертв. Неужели все напрасно?

— Нет, — тихо сказала она и подошла к чемодану.

Открыв его, она в задумчивости вытащила кожаную кобуру, а из нее — тяжелый револьвер, принадлежавший отцу, — «кольт-фронтье» образца 1878 года, его округлая перламутровая рукоятка была будто создана для ее руки. Привычным движением Сара открыла барабан и принялась вставлять в него патроны. До сих пор она предоставляла инициативу противнику, лишь реагировала на его действия и позволяла диктовать условия игры. Настало время изменить ее правила. Сара Кинкейд была к этому готова.