Богун - Яцек Комуда

А между ними была смерть!

— Дантез! Перестреляй этих сукиных детей!

— Feuer! — гаркнул оберстлейтенант своим людям.

Но ни единого выстрела не последовало. Никто не погиб. Земля содрогнулась под копытами. Глаза рейтаров расширялись все больше. У некоторых задрожали руки, сжимавшие оружие, а тяжелые фризы начали храпеть и прижимать уши. За спинами польских полковников нарастал шум перьев, трепет прапорцев. А затем медленно, величественно показался из-за них лес серебристых крыльев, стена сверкающих доспехов и три ряда конских голов, украшенных кистями и плюмажами. Это гусарские хоругви, Собеского и Одрживольского, вышли с краев майдана и двинулись рысью к своим полковникам. Рейтары разлетелись, как испуганные утки. Калиновский развернул коня и помчался в сторону редутов, занятых пехотой.

— Прочь гетмана! — крикнул Незабытовский.

— Прочь! — подхватило несколько глоток. — На погибель!

Ротмистры и полковники подбрасывали шапки вверх. Кричали и ликовали. Пшиемский пришпорил коня, рванул поводья, и его скакун встал на дыбы и дико заржал.

— Панове, в круг, в круг! — крикнул генерал.

— Не время для разговоров, — сказал Одрживольский. — Тревогу бьют! Посему, primo: мы отказываем в повиновении Калиновскому, который не в состоянии командовать. Secundo: мы должны избрать маршала. Я предлагаю сделать им пана Пшиемского, старейшего и добродетельнейшего солдата в нашей компании. Он полками водил, когда ваши милости в пеленках пищали!

Все булавы и буздыганы устремились в сторону Пшиемского. Никто не возразил. Генерал прикрыл глаза и поклонился ротмистрам.

— Во искупление грехов моих принимаю, — сказал он. — А теперь за Калиновским! Пока он немцев и шотландцев не взбунтовал!

Полковники разъехались по своим отрядам. Вскоре через майдан к редутам двинулись первые отряды: во главе — панцерная хоругвь Николая Коссаковского, за ним — хорошо прикрытая Северина Калинского, затем гусария Собеского и остальная казацкая конница. В конце пестрела разноцветная толпа обозников и лагерной челяди.

Хоругви вышли на свободное пространство между табором и редутами. Под шанцами уже чернели ряды немецкой пехоты. Плечом к плечу стояли там усатые, суровые мушкетеры с «кобылами». Ветер трепал их плащи, полоскал знамена с крестом святого Андрея. Во главе, развернувшись в цинек[50], стоял баварско-немецкий полк Гоувальдта, сзади — курляндский Река и прусский Радзивилла. За ними ждала рейтария Богуслава Радзивилла, краснели мундиры солдат полка Бутлера, в котором служили шотландцы и ирландцы, глядевшие из-под съехавших набекрень беретов и державшие нидерландские мушкеты без форкетов.

Польские хоругви встали напротив пехоты, словно золотистая стена, испещренная красным и желтым цветом делий и жупанов, блеском кольчуг и бехтерцев, сиянием гусарских доспехов. Пшиемский послал к гетману Ежи Баллабана. Поручик под белым знаменем поскакал к рейтарам Радзивилла. Солдаты расступались перед ним, образуя улицу, ведущую туда, где на коне стоял Калиновский.

— Его милость пан Пшиемский, маршал конфедерации, просит, чтобы ваша милость прекратили кровопролитие, — сказал Баллабан, снимая шапку перед Калиновским. — Мы не хотим, чтобы вы, пан гетман, слагали булаву, а лишь чтобы отступили от командования.

Калиновский ничего не говорил, однако его руки, сжимавшие булаву из чистого золота, усыпанную бирюзой и альмандинами, дрожали все сильнее.

— Бу… бу… бу… бунтовщики сги… нут! — произнес он хриплым голосом. — Сложите оружие и сдайтесь на мою милость… Сдайтесь рейтарам Дантеза…

— Да рейтаров его милости Дантеза не хватит, чтобы нас стеречь, — буркнул Баллабан. — Вся конница народового авторамента вошла в союз…

— Дантез… — Гетман поднял булаву. Теперь дрожала уже не только его рука, но и веко. — Дантез… готовь…

— Готовь оружие! — гаркнул француз. Его руки тоже задрожали все сильнее. О Боже, что ему было делать? Что предпринять? Чью сторону держать? Он ведь не мог перейти на сторону конфедератов!

Загремели барабаны, первые шеренги пехотных полков с хрустом преклонили одно колено, вторые наклонились, а третьи приложили приклады мушкетов к плечам.

— Ваша милость, не делайте этого! — простонал Баллабан. — Не отдавайте на убой солдат, которые могут послужить Речи Посполитой.

Калиновский посмотрел на верных ему пехотинцев. Рейтары Дантеза стояли неподвижно, но мушкетеры косились на него. У некоторых дрожали руки и плечи. Никто не хотел умирать в братоубийственной борьбе. Никто не хотел становиться против непобедимой польской конницы.

Калиновский махнул булавой. Дантез понял команду безошибочно.

— Feuer!

Вспышка пронеслась вдоль полков, развернутых для атаки. Огонь вырвался из стволов мушкетов и пистолетов, и тут же за ними заклубилось облако едкого порохового дыма. Со стороны поляков раздалось страшное ржание и визг убиваемых коней, грохот падающих тел, стоны умирающих, вопли и поспешно отдаваемые команды.

— Вторая лини-и-и-ия!

Три задних ряда мушкетеров выступили вперед, чтобы дать очередной убийственный залп. Остальные начали заряжать оружие. Но времени уже не было!

Земля содрогнулась под конскими копытами. В клубах порохового дыма проступили силуэты людей и коней. Мушкетеры сломали ряды, раздались крики ужаса. Бежать они уже не успели…

Словно вихрь, все уничтожающий и сметающий на своем пути, обрушилась на них лавина польской конницы. В одно короткое мгновение кони ворвались в ряды немецкой пехоты, сбивая и топча солдат. Панцерная конница прорвалась сквозь пехотинцев, увлекла их за собой, опрокинула и смела. Сопротивление длилось недолго.

Хоругви помчались к рейтарии Дантеза. Оберстлейтенант отступил с конем к первой линии всадников и махнул обнаженной рапирой. Он хорошо знал немецкую команду.

— Rührt euch!

Рейтары рысью двинулись навстречу мчащимся панцерным хоругвям. Тысяча рук опустилась к ольстрам, тысяча пистолей поднялась для выстрела.

— Feuer!

Первая и вторая линии дали огонь. Сотня польских всадников упала с коней, несколько скакунов рухнули на землю.

— Halt!

Черные всадники ринулись вскачь. Выхватив палаши, они ворвались в клубы порохового дыма.

Тут же на них обрушилась польская конница. Сперва раздался визг и ржание тысячи коней, затем лязг оружия, грохот выстрелов и предсмертные хрипы умирающих. Рейтары оказали яростное сопротивление. Посыпались трупы, когда сабли сшиблись с палашами, когда черные всадники и кнехты рубились с панцерными товарищами и их слугами. Хоругви наседали на рейтаров со всех сторон, те же сбились в круг, конь к коню, и отчаянно защищались, прикрывая друг друга…

Командующий панцерными Северин Калинский махнул буздыганом. По этому знаку зазвучали трубы. Польские хоругви отхлынули, оставив за собой окровавленный вал из конских и человеческих трупов, и откатились в сторону, не в силах сломить строй врага.