Путь инквизитора. Том первый, том второй. - Борис Вячеславович Конофальский

— Буду завидовать и печалиться, — пообещал Волков.

Элеонора Августа вдруг взглянула на него серьезно и произнесла негромко:

— Очень надеюсь, что так и будет.

Лакеи к тому времени уже убрали часть столов, а другую часть, с винами, закускам и свечами, поставили к стенам, освободив место для танцев. Пары становились в центре зала, и Брунхильда была среди танцующих. Наконец, бал начался. Кавалер нашел себе у стены стул, долго стоять Волкову не хотелось. Уселся, думая поглядеть на танцующих, но разглядеть танцы ему не довелось. К нему с радостной улыбочкой подошел не кто иной, как брат Семион.

— Ну, наконец-то вы один, уже и не знал, как к вам подступиться! — заговорил он, пытаясь перекрикивать музыку.

— Пойдем отсюда, — сухо сказал Волков, и они вышли из зала. Нашли себе тихое место на балконе внутреннего двора. Волков облокотился о перила. — Как ты тут оказался?

— Поехал в Мален к епископу, как вы и велели. А он, оказывается, поехал сюда. Пришлось последовать за ним.

Монах говорил абсолютно спокойно. Он был в великолепной сутане из темно-синего бархата. Такие под стать епископам. Он носил серебряное распятие на серебряной цепи, мягкие туфли вместо сандалий, и еще он благоухал. В общем, брат Семион ничем не выделялся на фоне господ на балу и выглядел здесь как свой.

Волков оглядел его и спросил:

— Ну, я видел, что ты был с епископом в ложе, ты поговорил с ним?

— Да, — отвечал монах, — и епископ продемонстрировал нам свою благосклонность.

— Он утвердил тебя на приход?

— Да, утвердил. Он очень ценит вас, господин, очень ценит, любую вашу просьбу готов поддержать.

— Да?

— Да, господин, да. И у меня для вас еще две хорошие вести.

— Что же это за вести?

— Кроме того, что он утвердил меня на приход Эшбахта, так он еще и дал денег на постройку прихода.

— Денег? — удивился кавалер.

— Кроме тех, что он уже вручил вам, епископ дает еще денег на постройку костела.

Теперь Волкова интересовало только одно:

— Сколько?

— Две тысячи двести талеров, — сообщил брат Семион с улыбкой. — Только…

— Что еще? — Кавалер даже не успел обрадоваться.

— Я на эти деньги и вправду буду строить костел, — продолжал монах. — Те четыреста монет, что епископ вам дал, пусть останутся вам, а на полученные мной деньги мы построим небольшой, но красивый храм. Уж не взыщите, господин.

— Я бы тебе поверил, мерзавец, если бы ты не стащил у меня ларец с золотом, что мы вывезли из Фёренбурга.

— Господин! — воскликнул монах. — Но ведь я вернул вам вашу долю, а остальным распорядился так хорошо, как только было возможно.

— Угу, так хорошо, что ты до сих пор ходишь в бархате и носишь серебро.

Монах воздел руки к небу, словно призывая Господа в свидетели несправедливости слов Волкова.

— Ладно, посмотрим, что ты там настроишь, не думай, что тебе удастся много украсть.

— Я и не думал даже о таком, я хочу построить себе хороший костел. Себе, вам и пастве.

— Да-да, чтобы было куда баб водить, — с сарказмом прокомментировал Волков. Монах промолчал. — А как тебе удалось выклянчить у епископа столько денег?

— Он спросил, собираете ли вы войско для богоугодного дела.

— Спросил, значит? — вслух задумался кавалер. Ему не очень нравилось, что епископ так интересуется его делами.

— Я сказал, что вы привели хороший отряд из Ланна и что с теми людьми, что уже живут у вас в поместье, будет четыреста. А если они все переженятся и начнут рожать детей, то вскоре их окажется больше тысячи. И тот маленький храм, что вы построите на четыреста талеров, всех нипочем не вместит.

— И он решил выдать тебе еще денег?

— Да, господин, — улыбался брат Семион. — Восемь сотен серебром и вексель на тысячу четыреста монет. Он говорит, что его вексель примет любой банкир или меняла в Малене.

Кавалер молчал. Думал.

— Епископ верит, что вы сможете сделать то дело, на которое вас благословил архиепископ, — заговорщицки тихо добавил брат Семион.

Волков покосился на него с заметной неприязнью и спросил с тем же чувством:

— И тебе известно, что это за дело?

— Известно, господин, известно, — кивнул монах и тихо продолжил: — Знаю, что велено вам не допустить дружбы герцога и кантонов еретических. И не допустить сближения герцога и короля. И за то вам не только Святая Матерь Церковь благодарна будет, но и сам император. И мне наказано стать вам опорой и поддержкой.

Уже стемнело, ламп на балконе было мало, а свет из зала почти не попадал сюда, только музыка долетала из открытых дверей.

— А еще тебе наказано следить за мной, — сказал Волков, пытаясь разглядеть лицо монаха в сумерках.

Но монах не собирался лукавить.

— Конечно, приказано, — сразу согласился он, — и аббат Илларион просил писать о вас ему в Ланн, и епископ Малена. Вы всех интересуете, чего ж тут удивляться? Но я вам что скажу: писать я им буду то, что мы с вами сами решим.

Волков не очень ему верил, уж больно хитер был этот человек. Мало того, что брат Семион большой плут, так еще теперь и следить приставлен, следить да подталкивать. А ведь кавалер всё еще не решил, что ему делать. Может, он и не захочет затевать распри с соседями. Может, надумает жить тихо и незаметно. А теперь что? Как ему не начать распри, если к нему отныне этот плут приставлен.

А плут словно мысли его опять услышал и проговорил:

— Я скажу вам, господин, что для меня вы лучше всех святых отцов, в Фёренбурге вы мне другом были, а для них я всегда слуга.

Волков поморщился от этих слов хитрого попа. Все равно не верил он пройдохе. Но этого хитрого монаха выгоднее держать при себе и делать вид, будто доверяешь ему.

— Ладно, — согласился кавалер. — При мне будь. Но имей в виду, в земле моей, кажется, рыщет оборотень, — он сделал многозначительную паузу, — ты уж служи мне честно, а то не дай бог найдут тебя в овраге с растерзанным чревом… или и вовсе не найдут.

— Вы во мне не разочаруетесь, господин, — заверил его брат Семион.

Ох и ушлый этот монах! За ним глаз да глаз нужен.

Бал тем временем гремел, Волков вернулся в зал, а там духота страшная, уже и окна открыты, но сотни свечей горят, десятки людей танцуют. Кавалер встал у стены, и,