Лесные сказки - Эдуард Юрьевич Шим

Полянка была засеяна.

Придешь теперь и видишь: везде на старых бороздах и холмиках поднимаются крохотные елочки, будто зеленые ершики.

Так весною кроты пашут, елки — сеют, и все меньше и меньше полян остается в лесу.

III

Пока в лесу весна, работящая птица-дятел пускается на хитрость. Прилепится к березе и — кряп! кряп! кряп! — настукает в коре дырочки.

Медленно закапает из дырочек сладкий березовый сок, розовея на солнце и покрываясь матовым налетом. Задирая к небу голову, дятел напьется, улетит.

А сок все течет.

Много его — подходи, народ, пей досыта!

И приходят всякие лакомки. Муравьи приползут цепочкой, бабочки-крапивницы прилетят и сядут, сложив крылья тетрадочкой. У самых дырочек начнут виться полосатые осы и тяжелые сонные шмелихи.

Иногда придет охотник, сложит из бересты фунтик и тоже подставит под капли.

Если не жадный он — и ему хватит напиться.

IV

По реке плывет плотный снег.

Кружится над омутами, нарастает сугробами у камней, в камышах, возле берегов. На круглых листьях кувшинок — снеговые шапочки.

Странный снег — теплый, крупный, не тающий.

Его черемуха рассыпала.

Много старых черемух стоит над рекой, над обрывами. Все они цвели как-то незаметно, словно прятали белые кисти в листве.

А едва осыпались лепестки, стало видно, какая их неисчислимая сила… Река побелела, как в январе.

Все, кто купается, выскакивают на берег тоже в лепестках.

А у спокойной зáводи, где вода стоячая, видно много испуганных рыб. Тоненькие плотвички — самые верткие и пугливые — выплыли наверх. Они ходят по теплому снегу, показывая острые плавнички; чертят узенькие дорожки, даже выскакивают в воздух. Ужасно беспокоятся.

Наверно, представить себе не могут — неужели зима вернулась?

V

Птицы замолкли. Кукушка и та перестала года отсчитывать, ржаным колоском подавилась. Пора песен прошла, и в лесу стало тихо.

Несколько дней держалась эта тишина.

А потом у лесного ручья опять раздались звуки. Кто-то забренькал, зазвонил в колокольчик. Да так настойчиво — и днем звонит, и ночью звонит!

Это ягода смородина.

Густо зарос ручей смородиновым кустом; в тени ягоды налились крупные, прозрачные, будто из красного стекла.

Только никто не знает про них, никто не берет.

Пропадает лесной урожай…

Стали ягоды отваливаться от кисточек, падать в ручей. И каждая так звонко бренькала, будто нарочно старалась выбить дробь позвончей.

Чем чаще падали ягоды, тем сильней звонил колокольчик, тем настойчивей созывал всех к ручью.

И кто слышал зов и приходил — набирал полные корзины спелой смородины.

VI

Хлеба налились.

У граненых колосьев усы побелели, и под ветром кажется, что на желтых волнах вскипает белая пена.

Колосья шуршат. Над полем слышен то затихающий шепот, то легкий звон, то протяжный свист.

А когда нет ветра, в жаркой тишине кузнечики сверяют свои часы. Сотни крохотных часиков тикают, обгоняют друг дружку. Вертятся колесики, выговаривают зубчики:

— Тики-тики, тики-тики, тики-тики…

Наступили сроки жатвы. И часики торопятся, стрекочут — не опоздать бы, не упустить время!

Проплывет по полю колхозная жатка, брызнут из-под ног лошадей кузнечики, махнув красными флажками крыльев.

И часики смолкнут. Время для хлебов кончилось — ложись, колос, на землю.

VII

Рокотали грозы, и однажды молния ударила в старый дуб на вершине холма.

Дерево лопнуло, ствол расселся на две пластины. Но трещину под корой было не видать.

Развернул дуб листву, отцвел. Под осень завязал крупные, будто латунные желуди. Было их столько, что ветки огрузнели и ветер едва раскачивал их.

Кто бы ни проходил, все любовались и приговаривали:

— До чего же могучее дерево!

Осенью дуб осыпал желуди, сбросил листья.

И, незаметно для всех, дерево засохло.

Только свалив дуб на дрова и увидев трещину, мы узнали, что так и бывает: перед смертью дерево все силы отдает семенам.

VIII

Ночи стали холодными.

По утрам первые заморозки расстилают на лугах и полянах серебряные полотнища росы.

Каждый стебелек, каждый листик осыпаны чистыми, стрельчато-белыми капельками. Их много, трава даже никнет.

В такое время в лесу никто не выходит на просеки, не показывается на опушках. Звери таятся, и птицы редко спускаются наземь.

И не только потому, что вымокнешь.

Пробеги-ка по серебряной росе — позади останется темно-зеленый след. Такой отчетливый, какого и на снегу не бывает!

И непривычно, и опасно!

Вот все и ждут, пока солнце не поднимется и не выпьет росу.

Тогда можно снова ходить невидимками.

IX

С нижней ветки кудлатого клена оторвался пятипалый, каленый лист. Опускаясь, челноком закачался в воздухе и вдруг… замер. Очень это было неожиданно. Висит лист над землей, как на стекло налепленный.

Я подошел поближе.

Еле видная серебряная дужка блеснула у листа. Паутина… Вот он на чем держится! Снял я лист — паутинка выпрямилась. Стала похожа на тоненькую струйку воды.

А на паутине, подобравшись, висел комочком серый паучишко. Из тех, что осенью пускаются в перелеты. Наверное, он только что собрался запускать свою паутину кверху и лететь, как вдруг свалился лист и помешал.

Пригляделся я и увидел еще несколько застывших в воздухе листьев.

Маленькие паучки-летчики сделали лес волшебным. Я до полудня был в нем, и до самого полудня поблескивала кругом, как сухой дождь, паутина, и качались, не падая, красные листья.

X

Снегопад был коротенький, ленивый. Чуточку попорошил — и бросил. Легла наземь простынка почти прозрачная.

Мышь бежала по этой простынке, да и столкнула с горы сосновую шишку.

Шишка покатилась вниз.

Снег на нее налипнул, стал наворачиваться, наворачиваться, вырастать в снеговое колесико.

Катит вниз колесико, с каждым поворотом растет. Уже кустики гнет, веточки ломает. И все шибче, шибче!

Заяц лежал под кустом.

Слышит — шум, треск.

Глянул — мчит на него белое колесо, распухает на глазах. Страх-то какой! Скакнул вбок, еле поспел увернуться. Ветром фукнуло.

А колесо — дальше. Все тяжелеет — огромное стало, будто мельничное. И еще пухнет.

Лось под горой осину глодал. Чует — затрещало. Повернулся, да и обмер — летит с горы снеговое колесище, летит — пыль столбом!

Лось как стреканет — выше осинки взвился. И