Попович - Сергей Александрович Шаргунов

Народу были вынесены две чаши.

Одну на амвоне держал владыка, а справа, подальше, с чашей поменьше вышел настоятель.

К обоим выстроились ожидающие очереди.

Лука успел заметить маму, стоявшую первой к архиерею. Может, она и хотела причаститься у мужа, но Лука понимал: в том, что она выбрала другого, было своего рода гостеприимство. Рядом с ней, тоже, вероятно, показывая своё радушие, стояли важные для храма женщины: казначейша, староста, директриса воскресной школы…

Он и пономарь Степан действовали автоматично, натягивая красный плат под каждое горло, и, едва драгоценная частица попадала в рот, Лука старательно вытирал его широким краем.

Причастники были в расстёгнутой уличной одежде, но отдельные избранные без неё: они разделись в закутке для духовенства.

Многих из тех, кому он вытирал рот, Лука знал всю жизнь: вот этого седобородого, в костюме-тройке литератора, или иконописицу с тёмными усиками, или многодетную семью Смирновых: тощий муж под приглядом полной, вновь беременной жены поднимал к чаше дочек-погодок…

– А, скажи: а! – приказал он самой мелкой и добавил: – Авдотья!

Остальные сами пролепетали свои имена: «Евдокия», «Пелагея», «Марфа»…

Юная прихожанка Варя записывала таинство на маленькую видеокамеру, прислонившись к мраморной колонне.

Он покосился на соседних причастников: людей там и там толпилось примерно поровну. Некоторые, как бы образумившись, перетекали в очередь к папе.

В этот момент одна причастница закашлялась, и он рванул плат к её губам, затыкая опасность.

Летом – Лука не был свидетелем, но ему рассказывали – Степан сплоховал, и священная морось выпала изо рта какой-то старушки на пол. Туда перевернули из кадила раздробленный горящий уголь, потом всё собрали тряпкой, сожгли её, а пепел высыпали в «непопираемое место» – цветочную клумбу во дворе.

Лука причащался последним, крестом сложив руки на груди и чётко назвав своё имя, так, будто папа мог его забыть.

Та ужасная мысль, которую он отгонял всю службу, теперь заняла его целиком и ослепляла золотом чаши. А что же делать? Не причаститься? Сказать: «Я недостоин», – и отойти? Вокруг все смотрят, папа не поймёт… Он принял и проглотил сладкий комочек и снова, как и раньше, ощутил сошествие ада через глотку по пищеводу.

В суд и во осуждение, в суд и во осуждение…

Вернувшись в алтарь, Лука, привычно и ловко смешав на столике кагор из графина и кипяток из электрочайника, сделал себе запивку и стал потягивать её из любимого золотистого ковшика вприкуску с просфорой.

Лысый монах, скромно стоявший всё там же, около подоконника, опять смотрел на него улыбающимися, даже смеющимися глазами.

– Будете?

Монах утвердительно мигнул, и Лука быстро приготовил такую же теплоту в серебряной чашечке, которую подал вместе с просфорой.

Лука и монах смотрели сквозь замызганное стекло и узорчатую решётку во двор, где ворона, нелепо подрыгивая крылом, будто кадя, шастала возле гранитного креста.

– Ну давай! – и, прежде чем Лука сообразил, что тот хочет, монах чокнулся с ним: ковш о ковш.

Допил залпом и, чавкая остатками просфоры, буднично спросил:

– А ты никогда не ел бутерброд с пеплом?

– Нет, – удивлённо сказал Лука.

– Вкус как у яичницы. Если ещё посолить хорошенько… Попробуй, меня ещё вспомнишь.

И в его горле мягко забулькал смешок.

А дальше были молебен, долгая проповедь владыки, краткое ответное слово настоятеля, всеобщее целование креста…

3

Наконец всё закончилось, и в алтаре остались только двое: отец Андрей и его дорогой гость, освободившийся от большей части праздничных доспехов.

– Как необычно, – архиерей подошёл к витражу перед престолом, прицокивая языком.

– Цельный кусок, – сказал отец Андрей, желая впечатлить. – Рисунок, между прочим, с обратной стороны.

– С обратной? – епископ приблизил лицо к стеклографии.

Это была гордость храма – Воскресение Христово: высокогорная голубизна неба и фигура сияющего чемпиона, вонзившего в снежное облако крест, похожий на лыжную палку.

– Большая редкость, – кивнул архиерей уважительно.

Чувствуя его поощрительный интерес, настоятель не удержался прибавить негромкой скороговоркой:

– В храме Пимена Великого тоже очень красивый запрестольный образ, но, правда, с трещиной. Там сын Введенского за отцом гонялся и швырнул напрестольным крестом. А попал не в папу, а в Сына Божьего. И так, с конца двадцатых, эта трещина. Раскольники…

– Да уж, какие сынки бывают… – протянул архиерей со вздохом. – Твои сегодня грамотно прислуживали. В попы готовишь?

– Как Бог даст.

– Трудно сейчас молодёжи, столько соблазнов… Да и храмам, конечно, нелегко.

– Всё Божьей помощью, – и только тут отец Андрей спохватился.

Ещё утром он передал конверт иподьякону, в котором было пятнадцать тысяч: пятёрка для него и других ребят. И теперь зачарованно, будто впервые разглядывая витраж, он быстро обыскал себя и бережно втолкнул в архиерейскую длань другой конверт, толще и шире.

– Зачем? – архиерей отдёрнул руку и замотал головой, размётывая жидко-седые длинные волосы.

– Так принято… Так положено, – отец Андрей осторожно наступал конвертом и при этом отводил взгляд. Для него всегда было мукой давать деньги и мукой вдвойне на этом настаивать. – Просто… простая… благодарность. Так всегда…

– Оставь. Прекрати, – ласково запричитал архиерей. – Нет, милый мой, мне не надо, – он завершил их слабую борьбу победным толчком, и покрасневший настоятель запихнул помятый конверт обратно в глубокий карман подрясника в компанию к запискам, исповедям, нескольким крохоткам ладана и окаменевшей просфоре, обёрнутой бумажкой. – Вы ведь нас и так питаете. – Архиерей сочувственно улыбнулся: – Скажи по правде: туго?

И попал в больное место каждого настоятеля.

Приход отправлял немалую дань «на общецерковные нужды» – полмиллиона в год. Ближе к Новому году тревога нарастала: а что, если собрать не получится? Наскребалось с треб, продажи свечей, иконок, книг и пожертвований. А ещё надо было платить за свет, воду, отопление. И ещё хору из семи голосов, псаломщику Степану, иерею Сергию, дьякону Дионисию, двум уборщицам и сторожихам, какую-то копеечку продавщице за ящиком, да и себе недостойному. И всё с налогами. Расписываясь за тридцать тысяч рублей, отец Андрей, разумеется, кое-что добирал другими деньгами, которые совали ему в бумажках и конвертах благодарные прихожане или те, кому он освящал квартиру или крестил детей, но и этими же деньгами то и дело затыкал очередную дыру приходского хозяйства.

И к сегодняшнему празднику надо было не только собрать денег, но и наполнить храм цветами, а трапезную винами и яствами.

– Туговато, – скромно признал он.

– А жертвователей разве нет? Вы ж не где-нибудь, самый центр.

– В этом и проблема. Жителей не густо. Приход маленький.

Они вышли из алтаря, и тотчас их обступили. За лицами духовными теснились лица мирские: отборные прихожане, державшиеся на благоговейной дистанции.

Все отправились во двор.