Попович - Сергей Александрович Шаргунов

Дверь в старинное каменное здание, называвшееся домом причта, была приветливо распахнута и подпёрта камнем.

Съестной дух усиливался по мере продвижения тускло освещённым коридорчиком к светлой столовой. Там были сдвинуты в ряд несколько столов под белыми скатертями, на которых темнели бутылки вина и розовели графины с морсом.

Грянул тропарь.

За первым столом на стульях разместились архиерей, по правую руку от него – настоятель с медным колокольчиком у тарелки, другие священники и вся архиерейская сволочь. Остальных ждали длинные скамьи. Братья тоже сели на скамью, чуть поодаль от отца, возле матушки. В еде торжествовала рыба, которая дозволялась в этот праздничный день: студень, уха, котлетки… Подавали женщины в светлых платках и белых фартуках, расторопные и молчаливые.

Под звяканье приборов и общее чавканье, пытаясь заполнить молчание и как-то развлечь владыку, отец Андрей принялся повествовать об этой удивительной местности. Ваганьковский холм – один из семи московских холмов. Ваганы, скоморохи, псари играли на инструментах и возились с ловчими собаками. Даже был такой глагол «ваганькаться» – забавлять, играть, баловаться…

Его речь увязла в шуме трапезы, но он всё равно нервно вещал, не касаясь еды и питья, о том, как сюда ходил молиться Гоголь, и Лука ощутил лёгкий стыд за папину словоохотливость, но тут архиерей, перехватив колокольчик, принялся греметь, пока все не затихли.

– За это надо выпить! – предложил гость и распевно протянул: – Отцу настоятелю многая лета!

Пугливыми девичьими струнами дрогнули голоса там, где сидел хор, но соединились в напористое пение, нестройно и радостно поддержанное всеми:

– Многая лета! Многая лета! Многая лета!

– С праздником! С праздником! – смущённо улыбался отец Андрей, раскланиваясь и чокаясь.

Лука украдкой достал телефон и заглянул в вацап.

«Жесть», – сообщил ему Егор, отправив малиновую рожицу с клыками и рожками.

«Контрольная?» – уточнил Лука.

«Леся задавала».

Лука выждал и написал:

«Что??»

«Задолбала», – исправился друг и выстрелил новыми сообщениями: «Про тебя с ней спрашивает. Достала!!!»

– Мам, у него там дьявол, – оживился Тимоша, заметивший эмоджи красного монстра.

– Это не дьявол, а Намахагэ, японский фольклор, – важно сказал Лука, закрыв переписку и стараясь произвести впечатление на мать.

– Как с Крымом-то чудесно получилось… – донёсся голос жующего гостя-протоиерея.

– Всё только начинается, – довольно пообещал долговязый иподьякон, вытягивая длинную руку и разливая вино по бокалам.

– Лишь бы не война, – епископ раздвоил вилкой серую щучью котлету. – Самое страшное, когда родня дерётся. У меня ж по маме все из-под Чернигова.

– А, кстати! – отец Андрей закрутил головой, выискивая того, чьё имя, очевидно, позабыл. – Отче! – И, повернувшись к архиерею, объяснил: – С Украины…

Монах, чья лысоватая башка затесалась среди архиерейской свиты, поднялся из-за стола и, глядя в пустоту, заговорил негромко и просто, но так, что вокруг с любопытством затихли:

– Иеромонах Авель. Святогорская лавра. Донецкая епархия. Дело понятное: порохом пахнет. Вот пока у вас за допомогою… – он мигнул сразу двумя глазами, – приехал к московским угодникам… Хожу по церквам, о земляках молю…

– Как там ваш Алипий? – архиерей покровительственно сощурился.

– Всё слава Богу. Стареет, правда.

– Он же крепкий! Мы с ним в паломничестве были. Помню, как вместе на Синай взбирались, – архиерей засмеялся, утираясь салфеткой. – А с Ипполитом вашим мы ещё в Троицкой лавре учились!

Отец Андрей что-то участливо спросил, и епископ приобнял его, продолжая смеяться.

Монах опять мигнул двумя чёрными глазами и понятливо сел.

Батюшка забренчал колокольчиком из кулака.

Лука вздрогнул, проследил за его взглядом и, обернувшись, увидел нарядную стайку девочек и мальчиков разного роста и возраста, которые выстроились возле открытого пианино.

– Дорогой владыка, дорогие отцы и братия, – восторженно и заученно заговорила хрупкая девушка в очках и тёмно-синем платье, – позвольте исполнить для вас старинный романс на стихи русского поэта Фёдора Туманского!

Архиерей благожелательно смежил веки.

Она уселась на узкую кожаную банкетку, забегала по клавишам тонкими пальчиками и затянула песню, которую пискляво подхватили дети:

Вчера я растворил темницу

Воздушной пленнице моей:

Я рощам возвратил певицу,

Я возвратил свободу ей…

Во время пения женщины разносили десерт.

– Коврижка. Домашняя, – над ухом у Луки проскрипел добрый голос; пожилая стряпуха, склоняясь, осторожно клала на блюдца квадраты тёмного пористого кекса. – Кусочек за Владимира, кусочек за Маргариту. Помяните сродников моих…

Она была с белыми волосками на подбородке и с ваткой в ноздре.

Лука откусил и проглотил рассыпчатый кусочек, пахнущий имбирём и корицей, и мысленно помянул усопших. Сладко и вкусно, но больше он есть не хотел. Почему-то ещё с самого детства он не мог преодолеть брезгливость, когда давали еду «на помин души», точно её приносили с кладбища или прямиком от гроба. Он не был неженкой, но еда, отмеченная смертью, не очень лезла в горло.

Тимоша слопал коврижки моментально и, не спрашивая, доел и те, что оставил брат.

Архиерей зевнул, закинулся россыпью разноцветных лекарств, перекрестил влажный рот.

Лука зацепился взглядом за этот рот, скользнул ниже и увидел, как судорожно подтягивается кадык: таблетки исчезали друг за дружкой, подгоняемые морсом из стакана – глоток за глотком.

Лука представил себя старым, глядя на архиерея, примеривая его лицо на своё: эту мраморную бескровность отёчных щёк, запавшие маленькие глаза, сизоватые мешки под глазами, на одном из которых остро багровело зёрнышко родинки. Как в том приложении, в котором можно ввести свою фотографию и обнаружить, каким будешь в старости.

С детства он рвался прислуживать в алтаре, хотел стать как отец, больше – архиереем. Однажды ему приснилось, что он патриарх. Ладно, пусть хотя бы архиерей.

Может, это он сидит через годы во главе трапезы на приходе вверенной ему епархии?

Вряд ли – детство ушло.

Из смутного потока его выхватил вопрос:

– Ну как, готовишься?

Напротив улыбался седобородый литератор. Лука понял, что он спрашивает про экзамены.

Иван Антонович всегда смотрел внимательно, но и чуть отстранённо, как бы запоминая человека и перенося в текст. Лука хотел бы научиться так же смотреть на людей.

Когда в начале года Лука сообщил домашним, что пойдёт не в семинарию, а на филфак, отец огорчился и был против. Зато Иван Антонович, узнавший про это от мамы, влез в их семейный спор, поддержал желание Луки и смягчил отца и даже посоветовал хорошую репетиторшу. Папа принял, как он сам выразился, соломоново решение: пусть Лука попробует поступить на бюджет, а если не наберёт баллы, тогда – в семинаристы.

Отец прислушивался к Ивану Антоновичу и гордился таким прихожанином, и все остальные в храме смотрели на него с почтением, как будто он «батюшка в миру».