Попович - Сергей Александрович Шаргунов

Но теперь всё было по-другому.

– Пойдём помолимся, – сказала мама сквозь запертую дверь.

Лука молчал, но, когда она позвала его по имени, ответил:

– Я не хочу, – лёжа на животе и глядя в открытые «Мёртвые души».

– Можешь мне не помогать, – добавился папин обиженный голос, – просто помолись.

– Я не хочу, – сказал Лука громче, не отрывая глаз от теряющей смысл строчки.

Это был первый раз, когда он не подчинился им в главном. Сквозь доплывавший запах ладана и отзвук поющих голосов он долго читал одну и ту же страницу – дочитав, принимался заново, не в состоянии сосредоточиться.

Чем они теперь могли ему угрожать?

Поздним вечером, пока Лука в одиночку быстро ел грибной супчик, который поленился разогреть, к нему парламентёром подошёл Тимоша и пригласил завтра со всеми в местный храм.

– Зачем?

– Казанская.

– И что?

– Как что? – брат осуждающе покачал головой. – Казанская строгая. Может прогневаться.

– Как-нибудь переживу.

Лука долго не мог заснуть, а на рассвете был потревожен громыханием мусорной машины, опустошавшей бак у ворот.

Приоткрыл глаза и, в секунду осатанев от малинового луча, пронзавшего белую занавеску, вспомнил: «Не иду!», ощутил гордость и снова стал засыпать, чувствуя, как глазницы заполняет целительная тьма, словно в густой ряске затягиваются пробитые камнями дыры.

В следующий раз его побеспокоили шаги и голоса за дверью, папа был неоригинален:

– Кто не ходит в храм, не исповедуется и не причащается, отдаёт себя во власть бесам!

Лука натянул одеяло на голову.

Сошла жара, зарядили дожди, на чердаке стало легче дышать, и папа зачастил со своими службами. Возможно, он служил чаще, чтобы усовестить сына. Бабушка, раньше уклонявшаяся от служб, теперь не могла отказаться – всё время карабкалась на чердак, поутру плелась со всеми в храм – Лука понимал: она страдает за него, никто не должен дать слабину, все должны быть примером и укором – но ему не было её жалко. Она с ними…

Каждый раз, когда собирались утром на литургию, папа обязательно произносил краткую, в несколько фраз, проповедь под дверью. Но в голосе его слышалась растерянность.

Единственное, что радовало Луку, – дачная еда, которая по-прежнему казалась самой вкусной, особенно – хлеб. То и дело бабушка откладывала специально для него какое-нибудь лакомство, она брала в стирку, сушила и гладила его одежду и бельё. Ему было немного неудобно получать от неё заботу и с ней практически не общаться, отвечая ей быстро и неласково, но он оправдывал себя тем, что в тюрьме тоже кормят и обстирывают.

На закате он выгуливал себя по их тюремному дворику.

Обычно в это время Надя возилась с огородом, а Тимоша набирал воды в колодезное ведро, наполнял старую лейку и раз за разом ходил поливать цветы и тепличные огурцы. Он немного расплёскивал воду, пока нёс, и поэтому серые плиты дорожки становились мокрыми и скользкими.

– Помог бы брату, – не выдержала как-то мама, сидевшая на матрасе садовых качелей с молитвенником и альбомом для рисования.

Лука промычал что-то и обогнул дом.

– Ты почему маме не отвечаешь? – раздалось с балкона.

Отец свешивался через перила.

Лука остановился, с неудовольствием отмечая, что сердце ушло в пятки.

– Ты чего молчишь, когда тебя спрашивают?

– Не хочу.

– Что-что?

– Не хочу! – громче повторил Лука.

– А огурцы ты хочешь? – неожиданно закричал папа. – Не ешь тогда, раз не поливал!

Понятно: отчаявшись заставить его молиться с ними, отец обвинял его в нежелании работать на них.

– И не буду есть, – Лука смотрел вверх, но минуя обидчика, в окошко чердака. – Я лучше сдохну от голода!

– Если ты такой самостоятельный, сам бы себе приготовил что-нибудь, – мама скрипнула качелями, и он почувствовал, что она старается смягчить разговор и, может быть, превратить всё в шутку.

– А думаешь, не смогу? Буду жить отдельно – буду себе готовить! Ничего, скоро так и будет!

– Отселяешься? – Тимоша прошёл, покачивая пустой лейкой. – Туда, что ли? – и показал носиком жестяной посудины на сарай-развалюху на соседском участке.

– Да я давно отдельно жил бы, – продекламировал Лука как стихотворение, – если б не «Молодёжная»!

– Ой, Лука, ну это совсем низко, – мама даже привстала с качелей.

Раньше он не упоминал «Молодёжную» и не оспаривал решение отца.

Станция метро, возле которой стоял дом с однокомнатной квартирой, завещанной папе пожилой прихожанкой. Она умерла, и открылось её завещание. Папа сразу объявил, что квартиру надо продать, и вырученные деньги пойдут на храм, никто ему не возражал – столько нужд: реставрация иконостаса, заржавела крыша под куполом, причту не хватает, патриархийные поборы – процесс продажи был завершён накануне Благовещенья.

«Он у вас святой», – говорила по этому поводу бабушка.

Она как раз показалась под балконом с комом высушенного белья, собранного на верёвках в саду:

– Вы что за митинг устроили?

– Хамит нам, как всегда, – пожаловался папа.

– Лука, ты что? – протянула она огорчённо. – Зачем ты так, куконя?

Придуманное ею давно, в его детстве прозвище Куконя обозлило Луку особенно.

– И это, – продолжил папа, – вместо того, чтобы помочь, когда просят.

– А ты почему не поможешь? – крикнул Лука.

– Наглец какой… Вы слышали? – папа с силой потряс перила.

Луке показалось, что он сейчас сломает их и свалится с балкона.

Хоть какая-то развязка.

26

Наутро вступительного сочинения Лука проснулся, как положено, рано, запил яичницу напитком из цикория, и, когда уже был готов, выяснилось, что Надя ещё не вставала, ей нездоровится.

Бабушка подняла суету, курсируя с первого этажа на второй: «Он опаздывает!»

Над лестницей, как над ступенями кафедры, разнёсся размеренно-веский голос:

– Это его забота. Он же теперь сам по себе. Не опоздать бы в другом.

Лука начал угадывать какую-то подлость, и в это же время бабушка, приблизившись к нему, зашептала:

– Пообещай…

– Что? – он поневоле заговорил тем же тревожным шёпотом.

– Пойти в церковь.

– Дай мне на такси!

– Он не хочет, чтобы ты ехал, – бабушкины глаза провели затейливую линию. – Ты его очень обидел.

Лука потупился и прошептал:

– Я согласен.

Он стоял под лестницей, ощущая, как сквозь него проходит время, и не в силах вслушиваться в слова, слышал неразборчивую музыку голосов в двух верхних комнатах: мама у папы, бабушка у Нади, просительные голоса и недовольные, уговоры и отрицание… Двери захлопали, и голоса совсем перемешались.

Он ждал Надю очень долго. Наконец она