Стоять в огне - Богдан Сушинский

Этого прятавшегося за камнем рослого рыжеволосого полицая он пытался достать уже трижды. Заметил его Громов еще во время второй атаки. Рыжий вырвался тогда вперед, приближался перебежками, смело, расчетливо, и Громов стрелял по нему, как в кошмарном сне: когда стреляешь-стреляешь, а неуязвимый враг все ближе и ближе. Теперь полицай лежит метрах в двадцати от стены, улавливая каждое неосторожное движение партизан, и, подначивая их, время от времени предлагает сдаваться. Однако к Беркуту он обращался впервые. Неужели узнал его? Неужели понял, что командир отряда здесь, среди оставшихся? Может быть, потому они так и осторожничают, что хотят вернуться с ценным трофеем. А возможно, поджидают и давнего знакомого, Штубера.

«Да, похоже, что в этот раз от судьбы не уйти, — тоскливо заныло под сердцем. — Ну что ж, война есть война».

Он выстрелил дважды, и дважды пуля, взвизгнув, отскакивала от мощного валуна, запутываясь где-то в кроне росшей неподалеку сосны.

— Успокоился?! — послышался насмешливый голос рыжего. — Или еще постреляешь?! Выходи, подобру говорят!

«А что, эта сволочь — с характером! — помотал головой Громов, отдавая винтовку Вознюку. — Придется подождать, когда попрет напропалую. Уж тогда я тебя, красавец, вниманием не обойду».

— Не стрелять! — негромко приказал он, подтягивая к себе ручной пулемет, в котором уже не осталось и половины ленты. — Беречь патроны. Гранаты еще есть?

— Есть. Одна, — ответил Колар.

— И у меня одна, — отозвался седобородый старик, единственный пробившийся к ним из тех, кого командир соседнего отряда Роднин оставил прикрывать свой лагерь. Во время первой атаки этот старик залег у края стены, на каменной тропе, и почти не высовывался. Но теперь осмелел. Громов сам видел, как он снайперски снял двух немцев, когда те отходили к зарослям ольховника.

— Береги ее, отец, — посоветовал ему Андрей. — Патроны тоже. Стреляй только наверняка.

— Еще ты меня поучи, как воевать, — проворчал в ответ седобородый. — Довоевались вон — плюнуть по-человечески не дают, не говоря уже о всякой другой надобности.

Громов ухмыльнулся, перевернулся на спину, и в ту же минуту пуля счесала выступ камня, порезав его щеку острой зернистой крошкой.

Сдерживая боль, Громов, не поворачиваясь, скосил глаза на то место, где она прошла. Два-три сантиметра от виска!

«Впрочем, какая разница, — отрешенно подумал он. — Минутой раньше, минутой позже. Видно, я действительно отвоевал свое — чего уж там…»

— Федор, — позвал Литвака. Тот не лежал под стеной, как остальные, а почему-то втиснулся в расщелину хребта по другую сторону тропинки. — Ты смог бы подняться по этой вмятине на гряду?

— Смог бы, — не задумываясь ответил тот. — Уже прикинул.

— Что же не поднялся? — перебежал к нему Громов.

— Приказа не было.

— Приказа! — удивленно хмыкнул Громов, внимательно оглядывая путь, по которому Литваку предстояло взбираться. А ведь этим змеиным лазом действительно можно вскарабкаться на перевал, пока полицаи не попытались еще раз оседлать его. Двое немцев уже сумели взобраться на него с другой стороны, но Колар скосил их автоматной очередью. Теперь шмайсер одного из них завис на кустике как раз над этим лазом.

— Так ведь решили бы, что струсил. Струсил и бросил вас. Помните, как мы встретились?

— И мысли не допускаю, что ты мог бы бросить меня в бою. А то, что произошло там, в лесу, в сорок первом… Так зачем старое ворошить?

— А все же вспомнилось, — еще глубже втиснулся между камнями Литвак. — Но мне кажется, что и на этот раз вы что-нибудь да придумаете. Вы — везучий, это все знают. Только бы не погибнуть в перестрелке… Особенно вам. Я за вас очень…

— Прекратить! «За вас, за нас…». Идет бой, думай о бое.

— И все-таки спасибо, что вы меня, полицая, тогда… по-человечески. Мало мне приходилось видеть за войну, чтобы по-человечески… Все больше на жестокости, озлобленности. Сильного понимают все. А ты сумей понять слабого. Слабого-то понять трудно. А простить еще труднее.

— Так ведь и сама война — не для слабых.

— Она — ни для кого.