Спартанец - Валерио Массимо Манфреди

— Почему ты дрался со своим братом? — прервал Лахгал. — Ты ведь Талос, да?

— Потому что мой брат и его спутники напали на девушку, которая была моей подругой, дочь крестьянина, жившего на равнине. Начиная с этого дня, он возненавидел меня. Однажды он явился, чтобы прикончить меня, по крайней мере, я так подумал. Он спустил с привязи своего свирепого пса, который убил всех наших овец и моего собственного маленького песика. Но это еще не конец… Разразилась война, понимаешь, между городами Греции и Великим царем Персии.

Нас, илотов, привели в город, чтобы нас выбирали воины в качестве своих слуг, и мой брат выбрал меня. Я сопровождал его в Фермопилы, там же я видел и своего отца — отца, который бросил меня, пока я был еще маленьким ребенком. Я не знал, кто он был, но он знал… как мне кажется. Помню, как он смотрел на меня; казалось, его глаза были наполнены бесконечной болью, жгучей и остающейся всегда внутри него, постоянно сдерживаемой усилием воли…

Мой отец был великий воин, двоюродный брат царя Клеомена и царя Леонида. Он вместе со всеми потерпел поражение и погиб, как и все воины Спарты, которые были безжалостно убиты в скалах на горной тропе.

Клейдемос умолк, на каменистой тропе был слышен только стук ослиных копыт. Крестьянин, косивший траву на окрестном поле, поднял голову, вытирая пот, и помахал им шляпой с широкими полями. Взлетели, исчезая за холмом, несколько аистов, которые лакомились насекомыми в скошенной траве.

— Я слышал, как рассказывали о трехстах героях, павших в сражении при Фермопилах, — неожиданно сказал Лахгал. — Я слышал похоронную песню, которую написал для них великий поэт, который живет на острове.

— В погребальной песне упоминается, что двое из этих воинов спаслись?

— Нет, я думал, что они все умерли.

— Не так все было. Двоих из них пощадили, и я сопровождал их в Спарту по приказу царя. Одним из них был мой брат Бритос. У них было послание, которое они должны были доставить старейшинам. Но никто никогда не смог узнать, о чем оно заключалось, что в нем было написано. Распространились слухи, что эти двое юношей лгали или искали спасения, никто в городе не хотел иметь с ними никаких дел. Их оклеветали, как трусов и предателей. Один из них повесился в своем собственном доме. Второй, мой брат, пытался покончить с собой однажды ночью в горах, но я следил за ним, и мне удалось его спасти. Я привел его в свою горную лачугу и убедил в необходимости оправдать себя, ведя отдельную, свою собственную войну с персами.

Я устроил все так, чтобы достать доспехи нашего отца, взяв их из его дома, Бритос носил их всю осень, зиму и весну, сражаясь в Фокее, Локре и Беотии. Я был вместе с ним, сражался рядом с ним. Мы прятались в лесу, ночевали в горных пещерах. Днем мы брали на испуг персидские подразделения, нападали на отдельные группы, отбирающие продовольствие и фураж. Мой брат был яростен и безжалостен: он убил более двухсот персидских офицеров и солдат, пока я прикрывал его своим луком и стрелами…

Солнце стояло высоко, день был жаркий. Дорога вела на небольшую поляну, где стоял платан, отбрасывающий спасительную тень. Осел поспешил в тень, привлеченный прохладной зеленой травой. Клейдемос позволил ему уйти и, пока он пасся на траве, сел в тень огромного дерева вместе с Лахгалом. Волны близкого моря лизали берег, увлажняя ярко окрашенную гальку, которая блестела на солнце, как драгоценные камни.

— Вы так никогда и не узнали, что вы — братья? — спросил Лахгал, все еще сидя спиной к Клейдемосу.

— Нет, — ответил он, наблюдая за волнами на море. — Только глаза у Бритоса были такие же, как у меня. Он был вылитая копия нашего отца. Выше меня, более мускулистый; а одетый в тяжелые доспехи выглядел вообще богатырем. Когда он раздевался, чтобы помыться в реке, он был похож на настоящего Геркулеса. Я же похож на мать…

— Неужели это ни о чем не говорило вам? — с удивлением спросил Лахгал.

— Нет, это нам ничего не подсказывало, потому что я выглядел как слуга, а он как благородный человек. В рабстве привыкаешь к тому, что постоянно склоняешь голову. Взгляд теряет проницательность, сам становишься похож на животных, с которыми проводишь время.

Он остановился; Лахгал резко повернулся назад и печально посмотрел на него. Клейдемос тоже посмотрел на него, словно почувствовал притяжение этого пристального взгляда.

— Я что-то сказал, что тебе было неприятно, и ты плохо почувствовал себя? Я… Я не смог предусмотреть это.

Мальчик опустил голову, рукавом утирая слезы на глазах.

— Ты не должен жалеть меня, Лахгал, — продолжал Клейдемос. — Я был счастлив, оставаясь слугой, там, с моим дедушкой в горах, со своей собакой, с ягнятами… А теперь… Я потерял семью, свой народ. Ношу щит и доспехи Клеоменидов, одного из самого благородного родов Спарты, но уже более не знаю, кто я такой. Сожалею о своей жизни, но не могу вернуться назад, и ничего не ожидаю для себя в будущем. Бритос умер в сражении при Платеях: он восстановил свою честь, но потерял жизнь. Именно царь Павсаний, человек, который занял остров, дал мне оружие моего брата и сказал мне мое настоящее имя Клейдемос. Я вернулся в дом, где появился на свет. Там я встретил женщину, которая произвела меня на свет: мою мать Исмену. Если мне пришлось бы прожить и тысячу лет, я никогда не смог бы забыть ту ночь. Мое сердце было твердое, как камень, от одной мысли, что она набралась храбрости бросить своего сына, оставить его в горах на растерзание волкам. Я находил удовольствие от мысли помучить ее, заставить ее страдать — гордую супругу Аристарха. Но то создание, которое предстало передо мной, было слабым, с расшатанным здоровьем, лицо ее было покрыто морщинами от слез. Пошатнувшийся разум… на грани слабоумия, безумия. Когда я прижал ее к себе и обещал, что никогда более не покину, ее сердце не смогло этого перенести. Она умерла у меня на руках.

Лахгал поднялся на ноги и протянул свою руку Клейдемосу, который тоже встал. Они молча пошли вдоль морского побережья, слушая звук волн. Вода доходила им по щиколотку. Лахгал нагнулся, чтобы подобрать ракушку с красивой окраской и подал ее Клейдемосу.

— Это тебе. Она принесет тебе удачу.

— Спасибо, Лахгал. Она замечательная, — сказал спартанец, принимая подарок.

— О, это ерунда, но она будет напоминать тебе обо мне, когда ты будешь далеко, Два-Имени.

Клейдемос сжал ракушку в кулаке.

— Два-Имени? Ты будешь называть меня Два-Имени?

— Разве это не звучит как приятное имя?

— Очень приятное. И очень… подходящее. Лахгал улыбнулся и сощурился.

— Я проголодался, Два-Имени, а ты нет?

— Я бы съел быка вместе с рогами!

— Ну, тогда бежим! Посмотрим, кто прибежит первым к ослу! — бросил вызов мальчик, и они побежали по воде, поднимая разноцветные сверкающие брызги.

* * *

Казалось, что море охвачено пожаром, когда появилась бухта порта Пафоса; солнце висело низко над водой, его золотистое сияние отражалось в домах города. Величавые пальмы раскачивались над высокими крышами, обнажая грозди желтых цветов среди листьев с зазубринами. В садах ярко-розовые цветы гранатовых деревьев выглядывали из блестящей темно-зеленой листвы. Окружающие холмы был покрыты оливковыми деревьями, сверкающими серебром на фоне черных верхушек кипарисов. Клейдемос остановил осла, чтобы полюбоваться зрелищем.