Икар - Альберто Васкес-Фигероа

— Как только ты могла такое придумать? — возмутился Король Неба. — Если у нас не будет самолета, мы останемся ни с чем.

— Знаю, но в данном случае, «ничего» лучше того, что у нас есть, — ответила она. — Продай его тому, кто будет совершать на нем воздушные прогулки над Каракасом или летать в льянос, только не рисковать жизнью над тепуями Великой Саванны.

— И где же я найду такого человека?

— Не волнуйся, — сказала она. — Я сама этим займусь. А не найду покупателя — подожгу самолет, потому что больше не позволю тебе летать на высоте почти три тысячи метров над сельвой, когда двигатель уже явно не тянет.

— Честно говоря, порой он доводит меня буквально до белого каления! — нехотя согласился пилот. — Но это не мешает ему быть замечательным аппаратом!

— Никто не спорит. Поэтому и следует его продать, пока еще можно это сделать.

— А что мы будем делать без самолета?

— Вернемся в Штаты и будем копить деньги на новый аппарат, который годится для полетов в здешних условиях.

— И каким же, по-твоему, он должен быть?

— Мощным, закрытым и должен брать на борт четыре-пять пассажиров, чтобы экскурсии на водопад приносили доход… — Мэри подняла вверх палец. — А главное, он должен быть надежным!

— Ты хотя бы отдаленно себе представляешь, сколько может стоить такой самолет?

— Конечно!

— И сколько же?

— Уйму денег.

Разразилась война.

Война жестокая.

Несправедливая.

Братоубийственная.

Далекая.

Страшно далекая, но при этом это была война за справедливость, а потому она не могла не увлечь такую романтическую натуру, как Джимми Эйнджел, у которого в жилах еще бурлила кровь.

Мэри была против того, чтобы он записался добровольцем. Она убеждала его — и была права, — что американец из Миссури ничего не забыл на испанском фронте и, какими бы ужасными ни были фашисты и пусть республиканцам позарез нужны хорошие пилоты, в этой схватке он не должен участвовать ни при каких условиях.

Это был сложный период, самый сложный в их — в общем и целом гармоничной — семейной жизни, потому что Джимми был убежден, что от исхода этой битвы зависело, погрузится ли человечество в новую мировую войну или нет.

— Похоже, политики этого не осознают, — говорил он. — Но если они не остановят Гитлера в Испании, следующим его шагом станет оккупация Европы.

Мэри совершенно не разделяла его мнения, но настаивала на том, что, даже если предположить, что он прав, «останавливать Гитлера» — задача не для него.

— Ты уже был на войне, — говорила она. — И, судя по твоим рассказам, тебе не понравилось. Пусть испанцы сами решают свои проблемы, а ты сосредоточься на своих, благо у тебя их предостаточно.

Проблем и правда было немало, потому что денег, вырученных от поспешной продажи «Де Хэвиленда», едва хватило на то, чтобы вернуться в Штаты и прожить несколько месяцев более или менее прилично.

Человек с более широким представлением о своей жизни или общественных связях сумел бы воспользоваться тем, что он один из немногих американцев, совершивших географическое открытие неоспоримой важности, однако Джимми Эйнджел был прежде всего человеком открытых пространств и никогда не знал, как себя вести в гостиных, кабинетах или редакциях газет.

Он прочитал десяток лекций о том, как он открыл самый высокий водопад планеты, но ощущал себя не в своей тарелке, когда ему приходилось садиться за стол и выступать перед людьми, которым наверняка было трудно понять, что значит лететь над Великой Саванной в сумерках да еще и в грозу или какие чувства тебя одолевают, когда совершаешь вынужденную посадку посреди заболоченной равнины.

Он считал, что его жизнь — без сомнения, необычную — нужно было прожить, а не рассказывать о ней. А когда он пытался это делать, ему отчего-то становилось не по себе: по его словам, он чувствовал себя примерно так же, как если бы его заставили раздеться перед сотней незнакомых людей.

— Когда я выступаю перед публикой и говорю о Ролане Гарросе, полковнике Лоуренсе, Джоне МакКрэкене, месторождении алмазов и даже о водопаде, который находится там и который можно увидеть, у меня складывается впечатление, что мне никто не верит, — говорил он жене. — И мне становится так стыдно, что я не могу продолжать.

Любой другой человек, имея в десять раз меньше заслуг, сумел бы стать легендой в стране, стремившейся создать свою собственную мифологию, однако, что и говорить, Король Неба был асом в облаках, но на земле его способность маневрировать оставляла желать лучшего.

Любопытно, что никто не предложил ему написать книгу или снять фильм о его необычных приключениях; лишь журнал «Лайф» посвятил ему — много лет спустя — обширный и хорошо документированный репортаж.

Казалось, это его ничуть не волновало, поскольку главным желанием Джимми Эйнджела — если не считать желания поехать драться с испанскими фашистами — было отправиться на поиски своего месторождения и своей горы в далекие пределы неисследованного Гвианского щита.

Будучи человеком деятельным, он нуждался в действии, а все, что не было действием, оставляло его безразличным.

Мэри это понимала.

Его упрямство и безразличие приводили ее в отчаяние, однако в глубине души она не могла не испытывать гордость от того, что ее муж так искренне и открыто презирает всякое самовосхваление.

Если бы величие человека измерялось его скромностью, Джимми Эйнджел, без сомнения, попал бы в число наиболее выдающихся личностей своего времени, однако столь предельная скромность, вероятно, как раз и послужила причиной того, что он так и не стал особенно заметной фигурой.

Впрочем, ему удалось устроиться на хорошую работу летчика-испытателя на юге Калифорнии. Поэтому спустя почти два года после своего отъезда из Венесуэлы он вновь приземлился в Сьюдад-Боливаре — на этот раз на замечательном «Фламинго»,[59]металлическом моноплане с закрытой кабиной и четырьмя удобными посадочными местами, который развивал скорость больше двухсот километров в час и имел грузоподъемность более полутонны. Джимми Эйнджел окрестил его звучным именем «Река Карони».

Он был готов — со свойственными ему упрямством и силой воли — начать сначала великое приключение.

Мэри по-прежнему была ему самоотверженной женой, верной подругой, неизменной покровительницей, а главное, его лучшей советчицей.

Их отношения не изменились, а вот Венесуэла уже не была такой, как раньше.

Полтора года назад, после почти трех десятилетий жестокой диктатуры, умер старый тиран Хуан Висенте Гомес, и страна постепенно стала превращаться из вотчины кучки богатеев в землю обетованную для миллионов беженцев со всего света.