Цирцея - Мадлен Миллер

Но, еще не закончив этой мысли, я поняла, что есть и другое объяснение. Он ведь очень долго пробыл на войне, управлялся с хрупким, как тончайшее стекло, настроением царей, с хандрой царевичей и всякого заносчивого воина примирял с собратьями. Это подвиг, все равно что огнедышащих быков Ээта укротить лишь с помощью собственной хитрости. Но дома, на Итаке, не будет капризных героев, военных советов, полуночных вылазок и отчаянных военных маневров, которые нужно изобрести, или погибнут люди. И как такому человеку возвратиться домой, к своему очагу и оливкам? Наша домашняя идиллия для него – вроде репетиции, вот что я поняла. Сидя у моего очага, работая в моем саду, он припоминал, как это делается. Как топор входит в дерево, а не в плоть. Как ему вновь подлаживаться к Пенелопе, гладкой, словно узлы Дедаловых изделий.

Он спал рядом. Вдох его то и дело застревал где-то в горле. Щелк.

Пасифая посоветовала бы привязать Одиссея приворотным зельем. Ээт сказал бы, что нужно украсть его разум. Я вообразила его лицо, свободное от всяких мыслей, кроме вложенных мной. Он будет сидеть у моих ног, глядеть на меня с обожанием, поглупевший, пустой.

* * *

Начались зимние дожди, остров запах землей. Я любила это время года, холодные пески и белое цветение чемерицы. Одиссей пополнел и реже теперь морщился от боли при движении. Гневливость его сошла на нет. Я старалась находить в этом удовлетворение. Говорила себе, что будто бы смотрю на ухоженный сад. На молодого ягненка, с трудом встающего на ножки.

Люди далеко от дома не уходили, согревались вином. Одиссей развлекал их, рассказывая о героях – Ахилле, Аяксе, Диомеде, – и те оживали в сумерках, вновь совершали славные подвиги. Слушатели были в восторге, изумление впечатывалось в их лица. Помните, благоговейно шептали они. Мы шли рядом с ними. Мы стояли против Гектора. Наши сыновья поведают об этом.

Одиссей улыбался, глядя на них, как снисходительный отец, но тем вечером усмехнулся презрительно:

– Против Гектора они все равно что мухи. Только дурак не бежал, увидев его.

– И ты бежал?

– Разумеется. Аякс едва против него устоял, и только Ахиллу под силу было Гектора повергнуть. Я неплохой воин, но свой предел знаю.

Знает, подумала я. Столь многие, закрыв глаза, воображали себя обладающими желанной силой. Но он изучил себя как карту местности, каждую кочку и камень приметил безошибочным, незамутненным взглядом. Скрупулезно оценил свои способности.

– Я встречался с Гектором однажды. В самом начале войны, когда мы еще делали вид, что перемирие возможно. Он сидел рядом со своим отцом Приамом на шатком табурете, а казалось – на троне. Он не блистал как золото. Холеным и безупречным не выглядел. Но был целен, как монолитная мраморная глыба, высеченная из породы. Его жена Андромаха наливала нам вино. Потом мы узнали, что она родила Гектору сына. По имени Астианакт – “владыка города”. Но Гектор называл его Скамандрием – в честь протекавшей близ Трои реки.

Таким тоном он это сказал…

– Что с ним случилось?

– То же, что случается на войне со всеми сыновьями. Ахилл убил Гектора, а после сын Ахилла Пирр, взяв штурмом дворец, размозжил маленькому Астианакту голову. Ужасно это было, как и все, что делал Пирр. Но необходимо. Этот ребенок вырос бы с клинком в сердце. Отомстить за отца – высочайший сыновний долг. Выживи Астианакт, он сплотил бы вокруг себя войско и пришел за нами.

От луны за окном остался лишь осколок. Одиссей молчал, проворачивал думы.

– Удивительно, но эта мысль так утешает. Что если меня убьют, мой сын отправится за море. Разыщет повергнувших меня. И скажет, перед ними представ: “Вы посмели пролить кровь Одиссея, так теперь пришел черед пролиться вашей”.

В комнате воцарилась тишина. Было поздно, совы давно расселись по деревьям.

– Каким он был? Твой сын?

Одиссей потер большой палец у основания – в том месте, куда воткнулось шило.

– Мы назвали его Телемахом – в честь моего стрелкового искусства.

Что означает “далеко сражающийся”.

– Но вот ирония – в первый свой день он кричал так, словно в гуще боя оказался. Женщины все, что знали, перепробовали – и качали его, и носили, и руки пеленали, и палец, обмакнув в вино, давали пососать. Повитуха сказала, что такого неуемного впервые видит. Даже моя старая нянька уши закрывала. На жене лица не было – боялась, с сыном что-то не так. Тогда я велел дать его мне. Поднял перед собой, посмотрел в кричащее личико. И говорю: “Милый сын, ты прав, этот мир безумен, ужасен, и как при виде его не кричать? Но сейчас ты в безопасности, и всем нам нужно поспать. Дашь нам немного покоя?” И он унялся. Затих у меня на руках. А после этого стал самым покладистым ребенком на свете. Всегда улыбался, смеялся, если кто-то останавливался с ним поговорить. Служанки только и думали, как бы лишний раз к нему подойти и ущипнуть за пухлую щечку. “Ах, что за царем он станет однажды! – говорили они. – Ласковым, как западный ветер”.

Он продолжал предаваться воспоминаниям. Как Телемах впервые откусил хлеба, сказал первое слово, как он любил коз и прятаться под креслами любил, а чтоб его нашли – хихикал. За один только год, думала я, у Одиссея набралось о сыне больше историй, чем у моего отца обо мне за целую вечность.

– Знаю, мать не дает Телемаху меня забыть, но я в его годы уже охотой руководил. Своими руками кабана убил. Надеюсь, хоть чему-то еще сумею его научить, когда вернусь. Хочу оставить в нем след.

Наверняка я утешала его какими-то общими словами. Конечно, ты оставишь след. Всякому мальчику нужен отец, он будет ждать тебя. А сама думала вновь о беспощадности человеческой жизни. Мгновения уходят, даже сейчас, пока мы беседуем. Милого ребенка нет больше. Сын Одиссея растет, созревает, вытачивается в мужчину. Тринадцать лет его жизни Одиссей уже пропустил. А сколько еще?

Мысли мои часто возвращались к этому скромному, внимательному мальчику. Знает ли он, чего ждет отец, думала я, чувствует ли весомость этих надежд? Я представляла, как каждый день стоит он на скалистом берегу, моля о корабле. Истомленный, по вечерам отправляется спать с тихой, затаенной печалью и сворачивается в постели калачиком, как когда-то в колыбели отцовских рук.

Я и сама сложила руки чашечкой во тьме. Я не владела тысячей уловок и неподвижной звездой не была, но впервые ощутила нечто в этом пространстве. Надежду, живое дыхание, способное еще возникнуть между.