Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман

как он отметил в своих записях, «сама перспектива всеобщих выборов из-за королевского брака не внушала оптимизма. Вполне могла быть предпринята попытка и вовсе сокрушить парламентскую систему. В других странах мы уже видели нечто подобное совсем недавно: почему бы этому не повториться и у нас? Бивербрук и Ротермир, несомненно, поддержат Уинстона; фашисты – тоже, да и некоторые левые могут присоединиться к этому опасному альянсу»[642].

В обществе крепло убеждение, что Эдуард или его окружение что-то затевают, подпитываемое и докладом главного парламентского организатора Генри Марджессона Болдуину, что около 40 членов парламента готовы влиться в ряды «Королевской партии», если таковая будет сформирована. Эта эфемерная коалиция, которую Эдуард позже, с долей иронии, сравнил с «ракетой… не слишком мощной, но оставившей яркий след в небе»[643], по его же словам, прозвучавшим годы спустя, порождала в нем «двойственные чувства – сомнения в мотивах и опасения относительно последствий». И все же он не мог не отметить с удовлетворением тот народный энтузиазм в ее начале, основанный на преданности и любви к монарху, и «отголосках благорасположения, накопленного благодаря моему служению Империи»[644]. Он, по-видимому, упорно не желал признавать, что бо́льшая часть этих чувств была адресована скорее не к нему лично, а к священному институту Короны.

Официальных дискуссий между Эдуардом и кем бы то ни было о создании политической силы, действующей в его интересах, или хотя бы создающей видимость таковой, так и не состоялось. И не из-за недостатка личного желания. В своих мемуарах он, в духе Гамлета, описывает «ночь душевных метаний», после которой он отринул саму мысль «поощрять рост этого движения», полагая, что, несмотря на харизму и, как ему мнилось, всенародную любовь к себе – «толпы простых людей лишь ждали знака, чтобы встать под мои знамена», – он не вправе брать на себя ответственность за гражданскую смуту, пусть даже и «словесную, а не кровавую». Он признавал, что, возглавив «Королевскую партию», он, быть может, и сохранит власть, но «уже не как Король, избранный по воле всего народа», и, таким образом, монархия утратит свой надмирный статус, низвергнувшись до уровня политических распрей. Ему, по-видимому, и в голову не приходило, что столь спорное предприятие – при явной поддержке Мосли и БСФ, и прочих сомнительных элементов – с высокой долей вероятности обернулось бы гражданской войной, которая, весьма вероятно, была бы не только словесной, но и весьма кровавой.

Тем временем его самый влиятельный поборник, снедаемый негодованием, наблюдал, как ускользает из рук столь желанная победа. Невзирая на то что Бивербрук самонадеянно именовал «поддержкой столь могущественной и влиятельной части прессы», ход событий упрямо не желал подчиняться его воле. Болдуин по-прежнему восседал в кресле премьер-министра, король возглавлял нелегитимную, полуполитическую партию, и его газеты, несмотря на миллионные тиражи, не производили ожидаемого эффекта. Зиглер отмечает: «Легко переоценить влияние прессы как на общество, так и на сознание Короля»[645]. Вероятно, не случайно Монктон сообщил Бивербруку 3 декабря о невозможности дальнейших встреч, сославшись на напряженные переговоры с правительством об условиях отречения и нехватку времени для общения с прочими заинтересованными сторонами. Как признавал впоследствии сам издатель, «впервые я осознал, что Король всерьез намерен отречься от престола»[646].

Тем не менее он отнюдь не был намерен отказываться от своих интриг. Подобно Макбету, он «в кровь так далеко зашел, что повернуть уже не легче, чем продолжить путь»[647]. Уже на следующий день он писал Монктону, выражая сочувствие по поводу его затруднительного положения, и вопрошал, распространяется ли «запрет» и на телефонные разговоры, и на «письма, исполненные такта и должным образом составленные», и если да, то нельзя ли изыскать «иного человека» для передачи посланий[648].

Он по-прежнему поддерживал связь с Черчиллем, который оставался непреклонен в своем убеждении, что Эдуард не должен отрекаться. Приняв его вечером 4 декабря, Бивербрук убедился, что король готов бороться за трон; он «вновь в строю»[649], – по крайней мере, Бивербрук хотел в это верить. В тот же день, названный им «днем триумфов и крушений»[650], его воодушевило закодированное сообщение из Франции: «ВМ Джанет настоятельно советует Компании Джеймс отложить покупку акций Честера до следующей осени и объявить о решении устно, тем самым повысив популярность, сохранив престиж, но и оставить право возобновить переговоры к осени».

Не требовалось усилий лучших криптографов Блетчли-Парка, чтобы взломать этот немудреный код. Уоллис – ВМ Джанет, Эдуард – мистер Джеймс, или Компания Джеймс, а «покупка акций Честера» – не что иное, как отречение. Бивербрук, чье кодовое имя в других сообщениях было «Торнадо», был в экстазе. «Вот, – ликовал он, – последний шанс! Действуя в русле политики Черчилля и отвергнув отречение, мы еще можем переломить ход событий!»[651]. Но это был не просто чрезмерный оптимизм – откровенное самообольщение. При всей своей власти и влиятельности Бивербрук демонстрировал поразительную близорукость в отношении подлинного положения вещей. Единственное, в чем его интуиция не подвела – и в чем он превосходил многих, – это в понимании нарастающего отчаяния Уоллис, которая не могла дождаться, когда кончится этот кошмар. К тому времени он уже пришел к бесчеловечному выводу: ею придется пожертвовать, чтобы Эдуард удержался на троне, или, как он цинично обронил, «кризис еще можно исправить актом отречения с [ее] стороны»[652]. Цена, по его мнению, вполне приемлемая. Возможно, его изумило бы, сколь охотно она согласилась бы с таким решением.

Покинув Форт-Бельведер, Уоллис оказалась в эпицентре бурных событий. Вскоре она осознала: лорд Браунлоу, сопровождавший ее, был не просто попутчиком, а членом «дружественного заговора», в котором также состояли Бивербрук, Монктон и Хармсворт, движимые целью убедить ее отказаться от Эдуарда, чтобы сохранить его на троне. Позже она вспоминала, как Браунлоу, опасаясь, что Эдуард последует за ней во Францию, предложил ей уехать в Линкольншир, молвив: «Вы – единственный человек, способный повлиять на Короля. Неужели вы не понимаете, что, оставив его одного наедине с решением, вы почти наверняка приближаете тот финал, которого мы все так страшимся?»[653]. Она отказалась, опасаясь, что, оставшись в Англии в час отречения, привлечет к себе еще большее осуждение. «Скажут, я испугалась потерять Короля; что, уехав из Форта, струсила и вернулась, чтобы удержать его»[654].

То решение, вероятно, оказалось ошибочным, что впоследствии признала и сама Уоллис. Ее удаление из Форта, из эпицентра кризиса, было, возможно, и необходимым шагом, но, как она писала позднее, «в тот самый миг, когда я ступила на палубу парома, пересекающего Ла-Манш, я утратила возможность влиять на решение Короля». Обсуждая с Браунлоу, кто мог бы отговорить Эдуарда от брака и