Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман

650-мильное путешествие из Дьеппа в Канны оказалось далеко не увеселительной прогулкой. Телохранитель Уоллис, инспектор Эванс, пребывал в состоянии крайнего нервного напряжения, и однажды, в приступе мнительности, он выбил камеру из рук девочки, приняв ее за пистолет («Приказ короля»). В коротких, тревожных телефонных разговорах с Эдуардом, где из-за помех на линии Уоллис в отчаянии и ужасе вынуждена была повышать голос, она в бессилии предлагала имена возможных советчиков – Купера, лорда Дерби, даже Ага-хана. Король, однако, ее советов не услышал – а может, и не слушал. Пока они уныло переезжали из одной роскошной гостиницы в другую («В этих апартаментах герцог де Гиз провел последнюю ночь перед своей гибелью», – заметил Браунлоу, проявив «неожиданную бодрость духа»[656] в одном из луарских отелей), за ними неотступно следовал легион репортеров и фотографов, чьи ряды к прибытию в Канны разрослись до внушительной армии.

Позже Уоллис назвала свое бегство «мучительным опытом», в котором, впрочем, находилось место и для мрачного комизма. Чего стоил хотя бы конфуз Браунлоу, чье достоинство пошатнулось из-за разбившейся в пути бутылки контрабандного виски! Уоллис, к своему ужасу, почуяв в машине резкий запах спиртного, с негодованием потребовала открыть окна, пока Браунлоу, словно провинившийся школьник, хмуро обнюхивал свое пальто, источавшее алкогольные пары.

При проезде через Лион, в атмосфере нарастающей истерии, их то и дело оглушали возгласы: Voilà la dame![657] Однажды Уоллис пришлось демонстрировать чудеса акробатики, спасаясь бегством через окно дамской комнаты ресторана, где они пытались хоть как-то подкрепиться, а Браунлоу, словно верный оруженосец, неотступно следовал за ней («Жаль, что Стэнли Болдуин не лицезрел этой комической сцены», – обронил он). Добравшись, наконец, до Канн ранним утром 6 декабря, Уоллис, измученная и продрогшая, куталась в плед на заднем сиденье авто, и все это – после того, как Браунлоу, не сумев добиться понимания французской телефонии и сообщить об их прибытии, в приступе бессильной злобы едва не расплакался на людях, с остервенением колотя телефонную будку и громогласно проклиная достижения французской инженерной мысли.

Фарсовые эпизоды бегства не могли скрыть той душевной муки, что снедала Уоллис. Отрезанная от возможности открыто говорить с Эдуардом, она лихорадочно искала выход. Возвращение в Англию – невозможно: там ее ждала недоброжелательная, полная подозрений пресса, и ее появление лишь подлило бы масла в огонь – и без того невыносимое давление на короля. В Америке же ее ждало ненасытное любопытство публики, где остряк Г. Л. Менкен в Baltimore Sun от 4 декабря окрестил их роман «лучшей историей со времен Воскресения… самой невероятной историей Золушки, какую только можно представить». Будучи одной из самых узнаваемых женщин в мире, она не могла рассчитывать на то, чтобы начать жизнь с чистого листа. Слава, вместо дара, стала для нее капканом, не принося почти никакой пользы. Казалось, ей вновь придется расстаться с Эдуардом, и именно с этой стальной решимостью она взялась за перо, чтобы написать: «Мой дорогой, отправляю это письмо авиапочтой, потому что уверена, ты должен прочесть его прежде, чем…»[658].

В Англии же тем временем политическая игра продолжалась. Стан противников немедленного отречения раскололся на два лагеря – «жестких» и «мягких». «Мягкие», среди которых выделялись Купер и Марджессон, полагали, что Эдуарду следует дать передышку, позволить ему самому осознать неизбежное и расстаться с Уоллис, особенно если она сама пойдет на разрыв. Такой исход, по их мнению, позволил бы ему удержаться на троне в эпоху нарастающей международной смуты и избежать новых потрясений. Общественное мнение склонялось на сторону короля, и едва ли какое-либо правительство осмелилось бы пойти наперекор воле столь популярного монарха.

«Жесткий» лагерь, во главе с Бивербруком и Хармсвортом, не проявлял ни малейшей склонности к уступкам. Их целью было свержение правительства, замена его кабинетом «Королевской партии» во главе с Черчиллем и предоставление Эдуарду полной свободы в женитьбе на Уоллис, включая возможность возвести ее на трон, если бы король того пожелал. Они также не сбрасывали со счетов общественное мнение, полагая, что его еще можно обратить в более радикальное русло, если того потребуют обстоятельства. Черчилль, в свою очередь, не спешил открыто поддерживать ни одну из группировок, но в глазах многих он оставался «серым кардиналом», способным вершить судьбы королей. Письмо политика-консерватора лорда Солсбери, обращенное к Черчиллю: «Я с глубокой тревогой слежу за вашей нынешней позицией», лишь отражало общее беспокойство, охватившее парламентские круги.

Между тем, по мере того как лагери определялись, король начал сдавать позиции. С ноткой обиды в голосе он сказал Болдуину: «Я ведь ни разу Вас не подвел, верно?»[659]. В этой фразе звучала не только усталость от интриг и политических маневров, но и определенная доля наивности. Болдуин признался сыну, что Эдуард «подобен 16-летнему юнцу»[660]. В философском плане король все более склонялся к мысли, что его правление утратило всякий смысл. Он вспоминал позднее: «Я был воспитан в непоколебимой вере, что Корона должна стоять вне политики. И если следование этому принципу будет стоить мне трона, у меня не останется иного выбора, кроме как смириться»[661]. Он пытался оградить от нападок и отсутствующую Уоллис. Он отклонил предложение Бивербрука об эксклюзивном интервью с ней – или, как уклончиво выразился магнат, «представить ее позицию и ее точку зрения в справедливом и правдивом свете» – ибо это лишь усилило бы вторжение в ее жизнь и причинило бы ей новые мучения; по словам Эдуарда, это «мученичество, противное ее натуре»[662].

К утру 5 декабря король пришел к окончательному решению: он более не намерен участвовать в этом изматывающем балагане ни в роли невольного конферансье, ни в роли главного шута. Он призвал Монктона, своего верного доверенного лица, неустанно поддерживавшего связь со всеми противоборствующими сторонами. Монктон был самым благожелательным из посредников, и теперь на его плечи ложилась миссия довести дело до логического завершения. Эдуард, без тени эмоций, изрек: «Я хочу, чтобы ты немедленно отправился в Лондон и уведомил премьер-министра, что, когда он прибудет в Форт сегодня днем, я официально доведу до его сведения свое бесповоротное решение отречься от престола»[663].

Бросив взгляд на Монктона, чтобы уловить его реакцию, король, вероятно, заметил, как обычно лучезарное и приветливое лицо друга словно померкло от тревоги. До сего момента Эдуард, в своей наивности, был уверен, что сан монарха дарует ему неоспоримое право диктовать свою волю