Орел-завоеватель - Саймон Скэрроу

— Да ладно, в порядке. Меня не проведешь. Что случилось?

— Ничего. Просто мне захотелось побыть одному.

— Понятно, — кивнул Вителлий и встал. — Тогда извини. Я думал, что мы посидим, поболтаем, но вижу, тебе не до разговоров…

Нис покачал головой:

— Нет нужды уходить. Я просто задумался, вот и все.

— И о чем же? — вкрадчиво спросил Вителлий, снова усаживаясь на место. — Что бы там ни было, тебя это, похоже, расстраивает.

— Похоже, да, — буркнул Нис и, ограничившись этим, молча уставился на реку.

Вителлий был достаточно проницателен и прекрасно знал, что легче всего манипулировать людьми, которые тебе доверяют. Желательно выказывать им сочувствие, понимание, всячески демонстрировать свою отзывчивость и держаться с ними на равной ноге, ничем не подчеркивая своей принадлежности к высшему рангу. Поэтому он терпеливо молчал, вовсе не собираясь нарушать это молчание первым. Как и следовало ожидать, его терпение было вознаграждено. Некоторое время Нис таращился на воду, но потом не выдержал и, повернувшись к трибуну, пылко заговорил:

— Вот странность: я служу Риму уже несколько лет, но все равно и по сей день чувствую себя чужестранцем. Я могу врачевать раны, говорить на вашем языке, делить с легионерами все тяготы походной жизни, но стоит мне помянуть, откуда я и из какого семейства, от меня начинают шарахаться, как от зачумленного. Можно подумать, что меня принимают за моего грозного предка, самого Ганнибала. Стоит только заикнуться о Карфагене, и создается впечатление, будто Пунические войны закончились не три века назад, а чуть ли не вчера. Что во мне такого, что они реагируют подобным образом?

— Ровным счетом ничего, — доброжелательно ответил Вителлий. — Просто мы так воспитаны. Ганнибал для нас не просто имя, это легенда, укоренившаяся в сознании каждого. Ганнибал и все, что связано с Карфагеном. В умах римлян эти слова неразрывно связаны с чем-то кошмарным, едва не разрушившим Рим.

— Но неужели так будет всегда? — страдальческим тоном воскликнул Нис. — Сколько можно жить древними страхами и легендами? Не пора ли твоему народу двинуться дальше?

— Конечно пора. Но беда в том, что и в наше время кое-кому удается выжимать из укоренившихся страхов политическую выгоду. В жизни, сам понимаешь, много несправедливости и невзгод, и людям нужен кто-то, кого можно было бы в этом винить и, как следствие, ненавидеть. Тут-то и подворачиваешься ты. Я, разумеется, имею в виду не тебя лично, а всех неримлян, живущих бок о бок с нами. Возьмем историю Рима. Сначала ему угрожали этруски, потом кельты, потом карфагеняне. И те, и другие, и третьи имели нешуточные возможности нас уничтожить, вот почему мы сплачивались все тесней и тесней. Наконец римляне стали самым могущественным народом в мире, однако оказалось, что нам просто необходим враг, которого можно было бы ненавидеть и презирать. Быть римлянином означает быть лучшим, но ведь лучшим можно быть только по сравнению с кем-то. С тем, кто хуже.

— И, надо думать, вы, римляне, совершенно серьезно считаете себя высшим, наиболее совершенным народом мира.

— Да, для большинства наших граждан это именно так, причем с каждой победой, с каждым новым клочком земли, присоединенным к империи, самомнение таких людей возрастает. Чувство причастности к мировому владычеству позволяет большинству римской черни не задумываться об ужасающем убожестве собственного существования.

— Ну а как насчет тебя? — спросил Нис, посмотрев на трибуна. — Сам-то ты как на все это смотришь?

— Я? — Вителлий посмотрел вниз, на темные носки своих сапог. — Лично я считаю, что римляне не лучше и не хуже других людей. По моему разумению, некоторые из наших вождей цинично отвлекают людей от реальных, насущных проблем жизни и направляют их недовольство на чужаков, с тем чтобы негодование плебса не обратилось против власти. Вот почему у нас так много публичных праздников, зрелищ и игр, устраиваемых для народа за счет казны или богатых политиканов. Дармовой хлеб, цирки и предубеждения — вот три столпа, на которых зиждется Рим.

Нис помолчал.

— А все же, трибун, ты так и не сказал мне, во что ты веришь.

— Разве? — Вителлий пожал плечами. — Может быть, потому, что в наше время со всем, что касается веры и убеждений, следует обращаться весьма осмотрительно.

Потянувшись, он отстегнул от пояса кожаную фляжку, вынул затычку и пустил себе в рот тоненькую струйку жидкости.

— А! Что за славное вино! Хочешь?

— Благодарю.

Нис потянулся за фляжкой, запрокинул голову, сделал основательный глоток и причмокнул.

— Что это?

— Наше домашнее вино. С виноградников моего отца. Я пью его с детства. Славное, да?

— Славное? Великолепное!

— Может быть. Во всяком случае, я нахожу, что, употребляемое в разумном количестве, оно помогает иначе взглянуть на некоторые жизненные проблемы. Причем оно крепкое, так что воздействие ощущается долго. Еще?

— Да, командир.

Они какое-то время пили по очереди. Вино было теплым, что только усилило его эффективность, которая не замедлила проявиться. Уныние Ниса сменилось приятной раскованностью, да и трибун, похоже, пребывал в том же состоянии. Он приподнял колено и обхватил его руками.

— Мы живем в… в странный век, Нис, — объявил с нарочитой запинкой Вителлий. — Приходится следить за каждым словом. Что сказано и кому. Вот ты спросил меня, во что я верю?

— Ну, спросил.

— А тебе-то я могу доверять? — вопросил Вителлий, повернувшись и глядя на медика с испытующе-хитроватой улыбкой. — Могу ли я положиться на тебя, мой карфагенский друг? Могу ли позволить себе считать, что ты тот, кем кажешься, а не какой-нибудь коварный доносчик и шпион императора?

Как и рассчитывал трибун, Ниса это обвинение обидело.

— Ко… командир, — возмутился хирург, тоже с запинкой, но совсем не притворной, — может быть, мы знакомы не так давно, но, думаю, вполне можем быть откровенны друг с другом. Я, во всяком случае, полностью тебе доверяю.

Вителлий слегка улыбнулся и похлопал карфагенянина по плечу.

— А я доверяю тебе. Правда доверяю. Действительно доверяю, в доказательство чего поделюсь с тобой самым сокровенным. Слушай!

Он огляделся по сторонам, убедился, что большинство солдат занято своей работой, а у остальных нет возможности их подслушать, и придвинулся к африканцу поближе.

— Так вот, друг мой, по моему глубокому убеждению, Рим ведет в корне неверную политику. Он свернул с пути, предначертанного ему историей, из-за недальновидности цезарей и их приспешников. Более всего императоров заботит римская чернь, которую власть подкупает и всячески ублажает. А это значит, что, если избавить Рим от Клавдия, он избавится и от этого сонмища ненасытных бездельников, своего самого тягчайшего бремени. Что могло бы стать первым шагом к созиданию новой, иной империи, основанной не на силе, страхе и угнетении, а на свободном сотрудничестве разных, но объединенных общими интересами народов. Кто знает, может быть, в такой империи нашлось бы место и возрожденному Карфагену!