Первый Выбор - Канира

— Ты должен дать ему возможность выбрать, — ответил спокойно.

— Выбрать что? Он не знает о своей проблеме. Его окружение не знает. Только я знаю. И моё знание делает меня ответственным за последствия любого решения.

Азазель подошёл к шкафу и достал из него бутылку воды. Налил в два стакана и протянул один мне.

— Ты знаешь, что самое странное в этой работе? — спросил он, делая глоток и ставя не принятой стакан на стол. — Люди думают, что бюрократия — это препятствие. Зло, которое мешает им жить. Но на самом деле это система фильтров. Она отсеивает тех, кто не готов бороться за свою мечту.

Он вернулся к окну:

— Каждый день ко мне приходят люди с идеями. Большинство хотят, чтобы им всё досталось легко. Они злятся на сложные формы, на требования, на проверки. И уходят. А остаются те, кто действительно готов работать над своей целью.

— И ты решаешь, кто достоин, а кто нет? — спросил я.

— Нет, — он покачал головой. — Они решают сами. Я просто наблюдаю и иногда… подталкиваю в правильную сторону.

Воздух в кабинете становился всё более напряжённым. Я чувствовал, как моя истинная природа начинает проступать сквозь человеческую форму. Люминесцентные лампы на потолке начали мерцать.

— Покажи мне, — сказал я. — Покажи мне одного человека, судьбу которого ты изменил к лучшему.

Азазель улыбнулся — первый раз за всё время нашего разговора его улыбка была искренней.

— Хорошо, — сказал он и протянул руку к одной из папок. — Марина Кузнецова. Тридцать два года, разведена, воспитывает дочь-подростка одна. Хочет создать центр поддержки матерей-одиночек. Заявка технически правильная, но у неё нет стартового капитала, нет помещения, нет связей в правительстве.

Он открыл папку и показал мне фотографию — женщина с усталыми глазами, но решительным выражением лица.

— По всем формальным критериям её проект обречён на провал. Любой разумный чиновник отказал бы ей, чтобы не тратить её время и государственные ресурсы. Но я видел её будущее. Видел, как через пять лет её центр помогает тысячам женщин. Видел, как её дочь, вдохновлённая примером матери, становится социальным работником.

— И что ты сделал?

— Одобрил заявку. И порекомендовал её кандидатуру для государственного гранта. Не использовал принуждение, не изменил чужих решений. Просто… дал нужную информацию нужным людям в нужное время.

Лампы над нами затрещали и погасли. В кабинете остался только тусклый свет из окна.

— Ты нарушил Правила, — сказал я тихо.

— Нарушил? — Азазель рассмеялся, но смех был горьким. — Михаил, ты создал эти правила в другую эпоху. Когда мир был проще, когда вмешательство означало явления ангелов пастухам или низведение огня с небес. Но мир изменился. Теперь судьбы людей решаются не в храмах, а в офисах. Не молитвами, а документами.

Он жестом обвёл кабинет:

— Каждый день через этот стол проходят сотни решений, которые повлияют на жизни тысяч людей. И ты хочешь, чтобы я игнорировал свои способности? Притворялся обычным чиновником, когда могу видеть последствия каждого выбора?

— Хочу, чтобы ты позволил людям жить их собственную жизнь, — ответил я.

— Даже если эта жизнь будет полна страданий, которых можно избежать?

— Даже тогда. Потому что только тогда их радость будет настоящей.

Азазель долго смотрел на меня в тусклом свете, льющемся из окна. Потом медленно кивнул.

— Я понимаю твою точку зрения, — сказал он. — Действительно понимаю. Но не могу согласиться.

Он снял очки и положил их на стол. Когда поднял голову, его глаза полыхали огнём.

— Семь лет я прожил среди них, Михаил. Семь лет видел их изнутри. Их страхи, надежды, мечты. Я знаю цену каждой слезы, каждой улыбки. И не могу стоять в стороне, когда способен помочь.

— Тогда нам не о чём говорить, — сказал я и сделал шаг назад.

Пространство вокруг нас начало изменяться. Стены кабинета растворялись, пол под ногами становился прозрачным. Мы больше не находились в здании правительственного учреждения — я вытащил Азазеля в Пустоту, в место между измерениями, где мы могли проявить свою истинную природу, не причинив вреда смертным.

Серая бесконечность окружила нас. Здесь не было верха и низа, прошлого и будущего. Только мы двое — два древних существа, чьи пути разошлись миллионы лет назад.

Азазель расправил крылья — чёрные, с красными прожилками, они трепетали от сдерживаемой силы. Его человеческий облик слетел как ненужная маска, обнажив истинную форму: высокое, статное существо с лицом, которое было прекрасно и ужасно одновременно.

— Значит, мы будем драться, — сказал он без тени сожаления. — Как в старые времена.

— Ты нарушил Правила, — повторил я, позволяя Свету вспыхнуть вокруг моего тела. — Четыре фундаментальных принципа, которые защищают свободу воли смертных.

— Твои правила устарели! — воскликнул он, вокруг него начала собираться тьма — не изначальная Тьма Матери, а тьма знания, тьма секретов и скрытых истин. — Мир изменился, но ты этого не видишь!

— Истина не устаревает, — ответил я, призывая Меч Света.

Клинок материализовался в моей руке — не физическое оружие, а концептуальное, созданное из чистого принципа справедливости. Его сияние разрезало серость Пустоты как молния разрезает ночь.

— Истина? — Азазель рассмеялся и развёл руки в стороны. Вокруг него возникли сотни зеркал, каждое отражало разные аспекты реальности. — Какая истина? Та, что говорит: лучше позволить ребёнку умереть от голода, чем дать ему хлеб, если это нарушает чью-то свободу воли? Та, что предпочитает страдание вмешательству?

Зеркала начали кружиться вокруг него, отражая сцены из жизни людей, которым он помогал. В одном я видел Анну Петровну, склонившуюся над бумагами в попытке понять юридический язык. В другом — Марину Кузнецову, которая плачет от отчаяния, получив очередной отказ в финансировании.

— Смотри! — крикнул он. — Вот твоя драгоценная свобода воли! Свобода страдать в неведении, свобода принимать решения без информации, свобода терпеть неудачи из-за бюрократических препон!

— А вот твоя альтернатива! — ответил я, взмахнув мечом.

Луч света прорезал круг зеркал, и они рассыпались на осколки. Но вместо исчезновения осколки превратились в новые образы — будущее, которое создавал Азазель своими вмешательствами.

В них люди были счастливее, успешнее, но что-то в их глазах было не так. Они двигались как актёры, исполняющие роли, написанные другим. Их достижения были реальными, но не полностью принадлежали им.

— Это не их жизнь, — сказал я. — Это твоя жизнь, прожитая через них.

— Ложь! — Азазель взмахнул рукой, и новая