Путь инквизитора. Том первый, том второй. - Борис Вячеславович Конофальский

— Что? — взглянула на нее Агнес. — Чего смотришь?

— Нет, госпожа, ничего, — не осмелилась возражать Зельда.

— Возьмешь Игнатия, карету и поедешь как госпожа, висельников поищешь, я тебе скажу, что мне еще надобно для зелья будет, так найдешь мне все. И не смотри так, я и для тебя зелье варить буду.

Зельда только поклонилась, хотя лицо ее было, кажется, недовольно.

— Любишь ведь, когда я тебя зельем этим мажу, когда Игнатий тебя берет.

Кухарка опять не ответила, а Агнес это разозлило.

— Думаешь, не знаю я, как ты по ночам в трактиры самые поганые ходишь и там с мужиками грязными прямо на полу, под столами в лужах валяешься? Знаю все. И знаю, почему мужики тебя такую горбатую берут. Это из-за зелья моего только. Из-за зелья! Значит, пользоваться зельем любишь, а как делать зелье, так у тебя в носу от праведности свербит?

— Я все сделаю, госпожа, — ответила наконец кухарка, понимая, что лучше госпожу не злить. — Сыщу корень.

— Два найди! — коротко бросила Агнес. — И подавай еду уже, некогда мне. Ута! Одежду неси.

Пока Зельда быстро собирала на стол, а Ута бегом носила одежду и обувь из верхних покоев, девушка медленно меняла свой красивый облик на вид первозданный. Служанки косились на нее и дивились молча и со страхом, видя, как буквально «сдувается» ее красота и как она превращается в себя настоящую. Из яркой красавицы в блеклую девицу шестнадцати лет.

Пока одевалась, прибежал мальчишка посыльный. Принес короткое письмо от книготорговца: «Товар, что вам так надобен, доставлен, ждет вас».

Сердце ее заколотилось так, что не у каждой девы колотится пред свадьбой. «Товар» — это то, чего она жаждала больше, чем своего господина. Был бы выбор перед ней: замуж идти за него или этот предмет вожделенный получить во владение свое, — так еще бы думала. Да нет, не думала бы, выбрала бы этот «товар». С ним она окажется так сильна, что любого мужа себе сама выберет.

Да и кто бы устоял перед ней, кто бы не возжелал ее с ее-то новым видом, с внешностью красавицы редкой, с ее головокружительными зельями, что даже таких стариков, как Отто Лейбус, взволновать могут, с ее знанием и провидением, которые даст стекло. Нет такого мужа на свете, кто не покорится ей.

Она встала, не доев, крикнула Уте:

— Корова, одевай меня, идем в поганый дом. А ты, горбунья, как конюх придет, немедля отправляйся искать мне мандрагору и все, что сказала я тебе.

⠀⠀

Дожди в городе всем в радость: только льющие с неба потоки воды могут хоть ненадолго вымыть из улиц городских смрад, нечистоты и мусор. Даже если это не очень теплые дожди октября, лишь бы посильнее были. Чтобы поток смыл все в канавы и ручьи, а уж оттуда гнал всю грязь из города прочь, за городские стены.

Только Агнес дождю рада не была, платье надела она, и все, ни плаща, ни накидки при ней не было. Промокли со служанкой до нижних юбок. Спрятаться негде было, когда ливень холодный нагрянул, платье сразу стало тяжелым невыносимо. И дорогие туфли с шелковыми чулками вымочил поток, что нес всякую грязь в соседнюю канаву. Шла Агнес к дому книготорговца Уддо Люббеля злая, подрагивала на свежем ветерке. А вот Уте все нипочем, у коровы толстомясой от плеч и спины только пар шел, так она горяча была. Даже лужи не перепрыгивала, шлепала по ним своими огромными ножищами.

Но все раздражение, вся злость на непогоду и служанку тут же улетали от девушки, как только думала она о том, что у книготорговца стекло есть. Да какой там дождь, она бы за таким сокровищем и в метель самую яростную пошла в одном платье.

Мерзкий Уддо Люббель отворил им дверь, даже стучать не пришлось. Кланялся:

— Доброго дня вам, госпожа, доброго дня.

Он держал в руке самую тусклую лампу, что только может быть. Не хотел, чтобы Агнес видела, как он по ее велению уборку сделал на первом своем этаже. Дурак все хитрил с ней, а она очень, очень этого не любила. Ей свет не надобен был, чтобы видеть. Ей достаточно сосчитать до пяти, чтобы глаза к темноте привыкли. И видела она в темноте лучше иных кошек. А к тому же нос, нос у нее все чувствовал, все запахи различал. Как вошла девушка в дом, так поняла: порядок торговец навел, хлам и мертвечину убрал, кто-то ему тут даже помыл все. Хоть плохо, но помыл.

Она постояла пару мгновений, принюхалась и сказала:

— Чтобы впредь так же было, только купи чеснока или лаванды, чтобы запах мерзкий совсем ушел.

— Как пожелаете, госпожа, — снова кланялся Уддо Люббель.

— Пошли уже. — Девушке не терпелось скорее увидеть стекло.

— Конечно, госпожа, конечно! — Книготорговец пошел вперед, освещая путь только Уте.

Они поднялись к нему в верхние комнаты, он стал распахивать ставни на окнах, чтобы легче было госпоже рассмотреть удивительную вещь.

— Да покажи ты мне его! — прикрикнула Агнес, не в силах больше ждать.

— Да-да, госпожа, конечно. — Книготорговец кинулся к столу и из-под него достал короб небольшой. Стал раскрывать его. — Тут он, только-только привезли. Как привезли, я сразу за вами послал.

— Этот шар стеклодув Шварц сделал? — спросила Агнес, заглядывая ему под руку.

— Нет, госпожа, Шварц еще не ответил, это умный жид Вешель мне прислал, он большой мастер, у него нет половины лица и головы, а все живет, не помирает, говорят, он большой колдун и знахарь. А как иначе без половины головы прожить.

Книготорговец наконец раскрыл коробку и достал оттуда рогожу. Ту рогожу стал разворачивать, что-то приговаривая, да девица его не слушала, она глаз от рогожи не отрывала. И вот из нее на свет появился шар. Ах, небеса, что это была за красота! Шар оказался не так велик, как тот, что рыцарь хранил у себя в сундуке. Он был чуть поменьше, с голову трехлетнего ребенка, и при этом удивительного цвета. Казалось, что он так чист, что чище самой чистой воды. Но на удивление белым стекло не было, отливало оно нежно-голубым. Чистым голубым. Дивным голубым. Трясущимися руками Агнес забрала стекло из грязных рук книготорговца, уж больно не шла такая светлая голубизна к желтым его ногтям с каймой из черной грязи. Взяла и сначала к груди его прижала, гладила, словно живого. А затем, не думая ни об Уте, что стояла в дверях, ни о Люббеле, что таращился на нее,