Под маской скомороха - Виталий Гладкий

Маскироваться таким образом научил его Упырь Лихой. Скоморохи могли преображаться буквально на глазах в любого необходимого им персонажа. Всего-то нужно было иметь в запасе накладные волосы из пакли. Но Истома подошел к делу обстоятельно. Он хотел выглядеть вполне естественно, поэтому снова прибегнул к овечьей шерсти, из которой после тщательной обработки получилась превосходная машкара. Она вполне могла сойти за натуральные волосы, если не смотреть на юного боярина с очень близкого расстояния.

А еще Истома научился довольно ловко «старить» и обезображивать свою юную физиономию, для чего у него под рукой всегда были разные краски и прозрачный рыбий клей, который сильно стягивал кожу на лице в нужном месте. Затем несколькими кисточками из беличьего хвоста он наносил на лицо темный грим и подрисовывал «шрам», который выглядел даже правдоподобнее настоящего…

Сидеть в засаде – дело муторное. А для деятельного и энергичного Истомы – тоскливое вдвойне. Из Новгорода его отряд выехал в числе первых, вместе с обозом какого-то купца. Тем самым у стражи создалось впечатление, что гриди Истомы – это охрана обоза. Если, конечно, не присматриваться. Вои отряда Истомы сильно отличались от наемных охранников купеческого добра – как меделяны от беспородных уличных шавок. Все они были родом из Твери, и, судя по всему, приходились вассалами Упыря Лихого – Ивашки Бороздина.

Солнце уже начало пригревать, когда послышался топот копыт и наметом прилетел разведчик, которого оставили позади, чтобы он предупредил о появлении гонца в сопровождении охранения.

– Едут! – выдохнул он возбужденно.

– Точно гонец? – спросил Истома, стараясь не высказать огромного волнения.

– Я не мог ошибиться. На нем гербовая одежда.

– Понятно. По местам! – скомандовал Истома. – Бить всех. Никто не должен уйти. Никто!

Полянка у дороги мигом опустела. Гриди притаились, держа наготове самострелы. Они были спешены, и их кони стояли в некотором отдалении от дороги – чтобы не выдали себя ржаньем, – приветствием – что случается, когда животные слышат приближение других лошадей. Только Истома остался в седле, таился в густом ельнике. За своего аргамака он не волновался – он был хорошо обучен.

Вскоре послышался топот копыт, приглушенный сырой землей, и к месту засады из-за поворота дороги выметнулся отряд новгородских гридей. Истома до крови прикусил нижнюю губу; ему стало жалко своих земляков. Но иного выхода, как упокоить их навеки, у него не было.

Место засады выбирал один из гридей отряда Истомы, судя по повадкам из мелкопоместных бояр, опытный боец и еще тот хитрован; он и прозвище имел соответствующее – Клюка^[116]. Шлях большей частью был неплох, хотя Упадыш утверждал обратное, и конники мчались быстро. Только в том месте, где притаились вои Истомы, жирно блестела черная грязь обширной лужи, которая занимала всю дорогу. А на обочину не свернешь – там щетинился густой кустарник. Поэтому всадникам поневоле пришлось сбавить ход – а ну как под грязью глубокие колдобины. Лошади могут запросто ноги сломать. Или сверзишься в грязь, что тоже не мед.

Отряд гонца вооружился, как для битвы – в добротной броне, со щитами и в шеломах. Гонец имел такое же воинское снаряжение, за одним отличием – он был в гербовой накидке, которая надевалась через голову поверх брони. Она была как бы флагом гонца, признаком его посольского достоинства, и подчеркивала важность грамотки, которую он вез в своей сумке. На накидке издали хорошо просматривалось вышитое золотой и серебряной нитями изображение древнего герба Господина Великого Новгорода: Спас Вседержитель в центре, над его головой орел, по бокам – пеший воин с копьем и всадник, а внизу – лев. Эти изображения были эмблемами пяти новгородских концов, которые присутствовали на печатях кончанских старост.

Истома выждал момент и звонко щелкнул пальцами. Это был сигнал к бою. Гриди выстрелили одновременно; мощные болты из самострелов могли пробить любую броню и на большем расстоянии, а с десяти шагов у гонца и его охраны шансов выжить не было никаких.

Как Истома и ожидал, кабардинский аргамак гонца (очень редкий конь в Великом Новгороде, стоивший баснословно дорого, даже дороже персидских лошадей) испугался и помчался по шляху, волоча беспомощное тело хозяина, нога которого застряла в стремени. Пришлось и Истоме немного потрудиться, чтобы догнать резвого скакуна. Хорошо, безжизненное тело гонца мешало жеребцу мчаться вихрем; да и дорога была не ахти. Истома опасался лишь одного – что ему попадется навстречу какой-нибудь отряд. Но обошлось.

Когда он вернулся к месту засады, ведя чужого коня в поводу (тело бедолаги по-прежнему волочилось по земле), шлях уже был убрали – мертвых гридей и их лошадей гриди увели в густой лес.

– Што дальше, боярин? – с почтением спросил гридь по прозвищу Единец^[117] – здоровенный кряжистый детина, короткие жесткие волосы которого, стоявшие торчком, и впрямь напоминали кабанью щетину.

– Всех в болото! – решительно приказал Истома, уже прибравший к рукам сумку гонца; к его удовлетворению и облегчению грамотка была на месте.

– А как с лошадьми? – спросил быстрый, как огонь, Жагра^[118]. – Добрые кони…

– Увы, оставить их себе мы не можем. И на волю лошадей нельзя отпускать.

– Понял, – сумрачно сказал Жагра. – Эх! Жалко животину…

– Себя лучше пожалей! – отчеканил Истома. – И нас всех. Лошади эти – с тавром, меченые.

– Это да… – Жагра тяжело вздохнул.

Спустя недолгое время все было кончено. Предусмотрительный Клюка даже пятна крови на шляху убрал – размыл водой и заляпал грязью. Возвращались в Новгород другой дорогой – проселочной. Истома не хотел, чтобы хоть кто-то их заметил.