Эль-Сид, или Рыцарь без короля - Артуро Перес-Реверте

– Я сейчас врежусь в гущу этих недоносков, – крикнул он с внезапной шутливостью. – Вы уж не оставляйте меня там одного!

В ответ грянул смех и возбужденные голоса. Сиди, понеслось над строем, Сиди.

Пока этого было довольно. Педро Бермудес поднял зеленое знамя, Фелес Гормас приготовился подать сигнал, сплюнул и облизнул губы. Все было в порядке. Руй Диас поглядел на облако пыли, окутавшее поле битвы, – оттуда выносились лошади без седоков, выбирались, хромая и шатаясь, раненые. Вскоре увидел и голубой флаг, стремительно двигавшийся назад и влево: Диего Ордоньес не сумел прорвать строй и отступал. Но был еще жив. По крайней мере, так казалось.

– Пошли, – сказал Руй Диас.

Он заставил себя не долее чем на миг вспомнить Химену и дочерей, а потом постарался забыть их. Перекрестился, застегнул подбородник, вдел левую руку в ремни щита, крепче взял копье, стиснул коленями бока Бавьеки и пустил его шагом, слыша, как позади заскрипела кожа седел, зазвенела сталь вооружения и – пока еще неспешно – застучали копыта.

«Отче наш, сущий на небесах, – бормотал он сквозь зубы. – Да святится имя Твое».

Он все еще завидовал орлиной зоркости, но и его глаза живо и неустанно смотрели налево и направо, подмечая все: и всадников Ордоньеса, которые беспорядочной толпой выбирались из боя, под прикрытием пехоты и легкой конницы пытаясь перестроиться для второй атаки. И – сквозь оседавшую пыль – все еще густые и плотные шеренги противника, готовившиеся отразить новый натиск.

«Да придет царствие Твое».

Трупы людей и лошадей на земле. Их много. Чтобы атакующие, которые понесутся галопом, не споткнулись, он направил Бавьеку немного правее. Дал ему шпоры и перевел на рысь, слыша позади мерный слитный топот.

«Да будет воля Твоя на земле, как на небесах».

Кавалерия была еще в ста шагах, когда строй воинов Лериды сомкнулся в ожидании атаки. Руй Диас уже отчетливо различал щиты и упертые в землю копья, выставленные навстречу врагу частым стальным гребнем.

Под ложечкой возникла хорошо знакомая сосущая пустота. Пусть бы орел продолжал лететь вправо, подумал он. Потом всадил в бока Бавьеки шпоры и послал его в галоп.

– Сантьяго! Кастилия и Сантьяго!

За спиной протрубил рожок, и полторы сотни глоток повторили боевой клич.

«Хлеб наш насущный дай нам днесь», – бездумно и привычно повторял про себя Руй Диас, не стараясь осмыслить те слова, что слетали с его собственных губ под сталью подбородника.

Пустота в животе была темной и глубокой, как колодец, и уже доходила до сердца. Напряжение царапало ему пах и поясницу, сводило мышцы так, что, казалось, они вот-вот порвутся. Он крепче уперся в стремена, чтобы не ерзать в седле, не натрудить спину коню, несшему на себе такую тяжесть. Шальная стрела уже без сил, на излете, со звоном ударила его по шлему. Лязгнула сталь. Вторая попала в щит.

«И прости нам долги наши».

Надеюсь, подумал он, Господь будет ко мне снисходителен, если сегодня доведется постучаться в Его двери.

На миг попытался представить, каково будет там – в раю, в аду или в чистилище. Впрочем, брат Мильян уверял, что с павшего в бою снимется бо́льшая часть грехов. И на тот свет он отправляется налегке и чистым, как патена^[19]. А рыжему монашку вроде бы можно верить.

«Как и мы прощаем должникам нашим».

Пехота агарян, стоявшая сомкнутым строем, была уже совсем близко. Тюрбаны, шлемы, кожаные нагрудники. Бородатые лица, глаза, горящие яростью или затуманенные страхом – нужна большая выдержка, чтобы не дрогнуть перед этой несущейся на тебя лавиной коней, копий и людей в железе. И как хочется съежиться, спрятаться, когда накатывает эта смертоносная волна, топча тела убитых, давя раненых, которые уже не успеют укрыться в глубине боевых порядков.

«Не введи нас во искушение».

Хрипло взревел рог Гормаса. Он заставил его звучать, как трубы Страшного суда.

Земля гудела от ударов копыт и, казалось, вот-вот разверзнется.

Тучей летели стрелы и камни, стуча по щитам, как град.

«Но избави нас от лукавого».

Руй Диас ждал, когда окажется вплотную к первой шеренге. И когда это произошло, вмиг исчезли все мысли и все чувства – последним было ощущение безмерного одиночества. Он опустил копье, еще крепче уперся в стремена и ринулся вперед.

Кастилия, рвался из его груди рев. Сантьяго и Кастилия.

Перекрывая топот коней, идущих галопом, и шум битвы, голос его множился и усиливался, как могучим эхом, подхваченный полутора сотнями глоток.

Сантьяго и Кастилия, гремел безумный вопль.

Сантьяго и Кастилия.

Сшибка была такой силы, что Руя Диаса едва не выбило из седла.

Он услышал треск чужого копья, переломленного о чей-то щит, несколько стрел и дротиков прожужжали мимо, коснувшись лица. Он вонзил острие своего собственного копья и тоже сломал древко о первого попавшегося – это был командир-альмокаден, который, размахивая мечом, отдавал приказы, – потом выхватил меч, прикрылся щитом, сжал зубы и на вертящемся коне врезался в гущу мавров, рубя направо и налево. Он дрался во всю силу, в полную меру своего умения – и теперь уже не за эмира Сарагосы, и не за Кастилию, и не за своих людей, и даже не за то, чтобы поддержать славу бойца и воителя.

А – за свою жизнь.