Сильвандир - Александр Дюма

— Не выказал ли кто-либо из служителей замка неуважения к вам, господин д'Ангилем?

— Нет, сударь, я даже обратил внимание на отменную вежливость человека, который меня обслуживает.

— В таком случае, господин д'Ангилем, поскольку вы ни на что не жалуетесь, позвольте мне удалиться.

— Простите, сударь, простите! Я жалуюсь на то, что меня заключили в темницу.

— Ну, это уж меня не касается, — ответил комендант.

— Но почему я все-таки здесь?

— Вам сие должно быть известно лучше, чем мне, господин д'Ангилем.

— Лучше, чем вам? А почему?

— Потому что это касается вас, между тем, как я уже имел честь вам сообщить, меня это не касается, а я никогда не вмешиваюсь в то, что меня не касается…

— Но, наконец, должны же вы знать…

— Сударь, я ничего не знаю.

— Но, наконец, должны же вы догадываться…

— Сударь, я ни о чем не догадываюсь; король присылает сюда человека, взятого под стражу, я принимаю его, помещаю у себя в замке и слежу, чтобы он ни в чем не нуждался, пока находится на моем попечении. Вот в чем состоит мой долг, и я его неукоснительно выполняю.

— Но ведь король может ошибаться.

— Король никогда не ошибается.

— Но ведь король может быть не прав.

— Король всегда прав.

— И тем не менее клянусь вам, что я не совершил ничего…

— Сударь, избавьте меня от необходимости выслушивать вас дальше.

— Сударь, заявляю вам, что я ни в чем не виновен.

— Сударь, позвольте мне удалиться.

— Но скажите, по крайней мере, долго ли я тут пробуду? Ответьте, сударь, умоляю вас!

— Сударь, вы пробудете здесь ровно столько, сколько будет угодно королю.

— Послушайте, да вы меня сведете с ума! — крикнул Роже.

— Ваш покорный слуга, сударь.

Комендант поклонился шевалье и, по-прежнему держа шляпу в руке, вышел в сопровождении своей охраны.

На этот раз Роже показалось, что дверь за комендантом захлопнулась со зловещим стуком. У него было такое чувство, будто именно с этой минуты он по-настоящему стал узником; он тяжело опустился на низенькую скамью, вперил безнадежный взгляд в дверь, и глаза его наполнились слезами.

Шевалье думал теперь о своих родителях, о друзьях, о Боге.

И тут в его памяти стали всплывать ужасные рассказы об узниках, каких немало было в ту пору: Бассомпьер провел в Бастилии десять лет, Лозен был заточен в Пиньероле целых тринадцать, там же долго томился и Фуке, о котором даже толком не было известно, жив он еще или уже давно умер. Перед мысленным взором Роже проходили один за другим лица всех этих дворян, схваченных ночью и исчезнувших без следа. Он вспомнил и о Маттиоли, и о человеке в железной маске, и, наконец, о том узнике, которого он встретил накануне на прогулке и который провел тут, в замке, уже десять лет. Правда, все эти люди были в чем-то виноваты:

Бассомпьер пытался бороться против кардинала Ришелье, Лозен бросил тень на репутацию внучки Генриха IV, Фуке дерзнул состязаться в роскоши с самим Людовиком XIV, Маттиоли выдал государственную тайну, трагедия человека в железной маске осталась загадкой, но она тоже была связана с политикой… Однако сам-то он ведь ни в чем не виноват! Сколько ни рылся Роже в памяти, перебирая день за днем всю свою жизнь, он не находил ни одного преступления, ни одного проступка, ни одного неосмотрительного шага, в коем его могли бы упрекнуть, между тем как предосудительные деяния и проступки тех, о ком он вспоминал, были широко известны.

Но, с другой стороны, ведь никто не знает, что вменяли в вину человеку, с которым он разговаривал накануне — шевалье даже не было известно его имя, — а между тем тот провел в заточении уже десять лет.

Десять лет! Стало быть, у этого несчастного нет ни родных, которые добивались бы его помилования, ни друзей, которые хлопотали бы за него перед властями?! Стало быть, этот человек никому не известен? Но если он и в самом деле никому не известен, почему его держат в заточении десять лет?

Такие мысли терзали шевалье целый час или даже два; затем он снова начал припоминать самые веские доказательства своей невиновности, и мало-помалу уверенность в том, что ему нетрудно будет оправдаться, взяла верх над опасениями, и все его мрачные мысли развеялись.

Наступил час прогулки. Шевалье, как и накануне, вышел из камеры, как и накануне, его проводили на площадку, там он, как и накануне, встретил восьмерых своих товарищей по несчастью. Он подошел к тому, кто пробыл здесь десять лет, и осведомился о его имени.

— Граф д'Олибарюс, — ответил тот.

Роже порылся в памяти: имя это было ему совершенно незнакомо.

— А по какой причине вас держат здесь? Послушайте, граф, скажите мне откровенно, это останется между нами.

— Я могу лишь повторить то, что уже сказал вам вчера: я и сам об этом не имею понятия.

— Вы и сами не знаете?

— Не знаю, сударь.

— Но неужели за те десять лет, что вы пробыли в заключении, — спросил шевалье, понижая голос, — вы даже не попытались совершить побег?

Граф д'Олибарюс пристально посмотрел на Роже, ничего не ответил и повернулся к нему спиной. Он принял шевалье за доносчика.

«Черт побери! — подумал Роже. — Если бы я пробыл тут десять лет, я бы уже раз десять попытался убежать».

Потом он прошептал:

— Так-так! Хоть я и не сижу тут десяти лет, почему бы мне не попробовать бежать?

Затем Роже подошел к остальным узникам, но все попятились от него как от зачумленного.

Граф д'Олибарюс уже поделился с ними собственными подозрениями, и это, видимо, принесло свои плоды.

Шевалье так и не удалось перекинуться хотя бы словечком с другими заключенными, это привело его в самое дурное расположение духа и утвердило в решимости покинуть Фор-л'Евек как можно скорее.

Все же он решил дать королю неделю сроку для того, чтобы тот исправил допущенную несправедливость; если же за неделю несправедливость эта не будет исправлена, решил Роже, тогда ему придется сосредоточить все свои помыслы на одном: на своем побеге!