Цирцея - Мадлен Миллер

Я отыскала его в оливковой роще. Он лежал, запутавшись в одеялах, будто и во сне продолжал со мной бороться.

– Сын мой! – Слова громко прозвучали в тиши. Рассвет еще не наступил, но я чувствовала, как он приближается, как вращаются огромные колеса отцовской колесницы. – Телегон!

Глаза его открылись, руки взметнулись вверх, чтобы дать мне отпор. Боль пронзила меня кинжалом.

– Я пришла сказать, что отпускаю тебя и помогу тебе. Но с условиями.

Понял он, чего мне стоили эти слова? Нет, вряд ли он мог. Таков дар юности – не чувствовать себя в долгу. Его уже переполняла радость. Он бросился ко мне, уткнулся в шею лицом. Я закрыла глаза. Он пах как зеленая листва, как струящийся сок. Шестнадцать лет мы дышали лишь друг другом.

– Задержись на два дня, – сказала я. – И сделаем три дела.

Телегон охотно кивал:

– Все что угодно.

Я сдалась, и он стал сговорчивым. Во всяком случае, он был великодушным победителем. Я отвела его в дом, надавала трав и пузырьков. Со всем этим мы отправились, позвякивая, вниз, к лодке. Расположившись на палубе, я принялась резать, растирать, смешивать составы. К моему удивлению, Телегон смотрел внимательно. Обычно колдовство мое совсем его не привлекало.

– Зачем это нужно?

– Для защиты.

– От чего?

– От всего, что в голову приходит. От всего, что может вызвать Афина, – штормов, пробоин, морских чудовищ.

– Морских чудовищ?

Приятно было видеть, как он чуть побледнел.

– Это их отпугнет. Если Афина захочет нанести тебе удар из моря, ей придется напасть самой, лично, а я думаю, она не может – мойры не дают. Ни в коем случае не покидай лодку и, как только высадишься на Итаке, иди к отцу и попроси его вступиться за тебя перед Афиной. Она его покровительница и, может, послушает. Поклянись.

– Все сделаю.

Он торжественно глядел на меня из сумрака.

Произнося заклинания, я кропила зельями каждую неструганую доску, каждый клочок парусины.

– Можно мне? – спросил Телегон.

Я отдала ему остатки зелья. Он облил кусочек палубы, повторяя услышанные от меня слова.

Ткнул пальцем в деревянный настил:

– Сработало?

– Нет.

– Откуда ты знаешь, какие слова говорить?

– Я говорю то, что имеет для меня смысл.

Лицо его напряженно двигалось, будто он валун катил в гору. Пристально глядя на доски, он произносил разные слова, а потом другие. Но с палубой ничего не происходило. Он посмотрел на меня укоризненно:

– Это сложно.

Хоть и не до смеха было, я рассмеялась.

– А ты думал, легко? Послушай. Принявшись строить это судно, ты ведь не ждал, что все будет готово после первого взмаха топора. Ты работал, работал день за днем. То же и с колдовством. Я веками трудилась и все еще не достигла совершенства.

– Но дело не только в этом, – возразил Телегон. – А и в том, что я, в отличие от тебя, не колдун…

Тут я подумала о своем отце. О том далеком дне, когда он, обратив в пепел полено в нашем очаге, сказал: и это лишь меньшее, на что я способен.

– Похоже, ты и вправду не колдун. Но ты – нечто иное. И это иное ты еще не отыскал. Потому и уезжаешь.

Его улыбка, теплая, как летняя трава, напомнила мне улыбку Ариадны.

– Да.

* * *

Я отвела Телегона в прибрежную тень. Пока он доедал последние груши, камушками изобразила его путь, отмечая опасности и остановки. Мимо Сциллы идти не нужно было. На Итаку вели и другие пути. Одиссей не смог ими воспользоваться лишь потому, что мстительный Посейдон не позволил.

– Если Гермес тебе поможет – хорошо, но ни в коем случае на него не полагайся. Слова его по ветру писаны. И всегда берегись Афины. Она может явиться к тебе, приняв другой облик. Прекрасной девы, например. Или прекрасного юноши. Как бы она ни искушала тебя, не позволяй себя обмануть.

– Мама! – Он покраснел. – Я отправляюсь искать отца. И думаю только об этом.

Больше я ничего не сказала. В те дни мы были друг с другом ласковее, чем прежде, даже и до нашей стычки. По вечерам сидели вместе у очага. Он засовывал ногу львице под брюхо. Была еще только осень, но ночи уже стали прохладными. Я подавала его любимое блюдо – рыбу, начиненную жареным сыром и зеленью. Он ел и слушал мои наставления.