Прощай, Ариана Ваэджа! - Стелла Странник

Арбенин открыл глаза и увидел щетинистое лицо Сиротина. Бледное, даже отдающее синевой. Боже, вот ведь парню не посчастливилось! А впрочем, наоборот — как посмотреть! Могло быть еще хуже. От этой мысли он вздрогнул. Боже, что только не лезет в больную голову! Богдан безмятежно спал, и это успокаивало. Значит, и со здоровьем у него проблем особых нет.

— А-а-а, голубок! Проснулся? А я вот тебе водички студеной, той самой — родниковой — опять зачерпнул.

В комнату вошел Степаныч с большой алюминиевой кружкой в руках.

— А дружок-то твой всю ночь маялся, лишь к утру перестал зубами скрипеть. Пусть поспит он еще чуток, а там… Надо дохтуру его показать, Коля… Что-то неспокойно у меня на душе…

— Так вот и Христофор говорил об этом! — вырвалось у Арбенина.

— Когда ж он уже успел с тобой поякшаться? — старик не сводил с Арбенина своих бледно-серых, с поволокой, глаз.

— Так во сне сегодня!

— Во сне, говоришь?

Степаныч поставил кружку на грубо отесанный стол и подошел вплотную к Арбенину.

— Давай, рассказывай, как на духу! Ведь он просто так ни к кому не приходит, даже — во сне…

— А что? Является и наяву?

— Быват всяко! — уклончиво ответил старик. — Он в этих краях как хозяин!

— Меня в гости к себе, в церковь Никольскую, пригласил… — начал Арбенин.

— В церковь? — удивился старик. — Это хорошо! И — когда?

— В день Перуна…

— О-о-о… милок, так твой дружок, знать, совсем болен, раз такой срок назначен — почти три недели!

— Да, он сказал, что к знахарю надо…

Степаныч замолчал. Повисла тишина. Затем ее нарушил петушиный крик. Ку-ка-ре-ку! Ку-ка-реку! И что он так ерихорится? А может, это уже другой забияка, все они — на один голос.

— Я ведь сегодня хотел в Чердынь ехать… — вздохнул Арбенин.

— Не спеши! — прервал его старик. — Будешь супротив Христофора чего делать — горя не оберешься! Он ведь злопамятный… Да и видит оттуда… — кивнул почти незаметно на потолок. — Так что, видно, оберегает тебя еще от каких неприятностей… Ну, признавайся, что там натворил?

— Да я… — Арбенин запнулся, пытаясь найти правильные слова. Ведь события последних дней так перебили, задвинули на задний план «кражу» амазонита, что он о ней уже и забыл! А что если Кондратьев напишет на него, как тогда, в девятьсот пятом, рапорт? А свидетели быстро найдутся — вся экспедиция видела, что камень нашли у него! И могут завести полицейское дело…

Раскручивая в голове эту мысль, Арбенин опустил глаза и тихонько сжал кулаки. Как разъяснить старику, что его оклеветали? Ведь не поверит… Мысли судорожно носились в голове и невозможно было выбрать правильное решение.

— Так ты, я вижу, в чем-то виноват перед Богом? Али как? — старик поставил вопрос ребром. И так — лучше! На него можно ведь ответить конкретно.

— Нет, Степаныч, перед Богом я чист… Но вот оговорили меня — да, и так, что не знаю, как и отмыться от этой грязи…

Тот бросил испытывающий взгляд на гостя и произнес:

— Бог тебе судья, Коля! Но — знай: не будет тебе пощады, если меня вот здесь, перед образами, обманываешь! Перекрестись!

— Арбенин взглянул в красный угол — там действительно висела икона — Николая Чудотворца — и наложил на себя крест.

— Вот и хорошо, Николай! Сейчас Ефросинья на стол накроет, подкрепиться тебе надо, да и дружку твоему… а потом мы сходим к Евлампии… она тут недалече…

— А это кто?

— Кто-кто? Знахарка наша!

— Степаныч, а ты мне вчера показать кое-что хотел!

— Да не до этого сейчас!

— Как это — не до этого? Ты ж сейчас не занят никаким делом!

Старик призадумался. Видно было по его выражению лица, что очень хотел бы он похвастаться перед столичными учеными, но вот есть одно сомнение — вещица-то, вроде, знатная…

— Да ладно, Бог с тобой! Пока Ефросинья кашу варит, а дружок твой — спит…

Он вышел из горницы во вторую комнату, где и спали старики и тут же вернулся. Под красной потрепанной тряпицей что-то скрывалось.

— Вот, смотри, Коля, что я имею!

Старик торжественно развернул ее — и глазам изумленного Арбенина предстала металлическая фигурка размером с ладонь… той самой птицы! Она распростерла величавые крылья и словно собиралась взлететь… но на груди — да-да, именно это — человеческая личина, как символ чего-то более высокого и непостижимого… Боже, это и есть шаманский дух! Тот самый, о котором и говорил тогда, пусть во сне, археолог Спицын! И вот еще! На маленькой птичьей головке — собачьи уши Симурга!